Что-то страшное грядёт

исступленной болью, что к нему возвратились сознание, воля, жизнь. Он попытался сесть, но кувалда боли вновь свалила его.
— Старичок?..
«Какой там старик! — лихорадочно подумал он. — Пятьдесят четыре — не старость».
А Ведьма ступала все ближе по стертым каменным плитам, и ее порхающие пальцы трогали, щупали пупырчатые названия книг для слепых, а ноздри перекачивали тени.
Чарлз Хэлоуэй выгибал спину и полз, выгибал спину и полз к ближайшему стеллажу, не давая боли криком вырваться из глотки. Отползти подальше, отползти туда, где книги могут стать оружием, сбрасываемым на голову крадущегося во тьме преследователя…
— Старичок, слышу твое дыхание…
Она плыла по его течению, всем телом отзываясь на свистящие сигналы его боли.
— Старичок, чувствую твою боль…
Если бы можно было вышвырнуть эту боль, эту руку в окно! И лежала бы там, пульсируя, точно сердце, отвлекая, маня ее этим чудовищным огнем. Чарлз Хэлоуэй представил себе, как Ведьма греет ладони над пульсирующей болью, комком мучительного беспамятства.
Но нет, рука оставалась на месте, она пылала, отравляя воздух, ускоряя поступь этой странной Цыганки-швеи, жадно глотающей воздух алчным ртом.
— Будь ты проклята! — закричал он. — Давай кончай! Я здесь!
И Ведьма быстро заскользила, точно черный манекен на резиновых колесиках, и нависла над ним.
Он даже не взглянул на нее. Отчаяние навалилось на Чарлза Хэлоуэя таким грузом, понуждая сосредоточить все силы на противостоянии ему, что глаза могли созерцать только внутреннюю сторону век, на которой, множась и сменяясь, как в калейдоскопе, резвились и плясали устрашающие миражи.
— Очень просто. — Шепот наклонился почти вплотную. — Остановим сердце.
«Почему бы и нет», — отрешенно подумал он.
— Медленно, — пробормотала она.
«Да», — подумал он.
— Медленно, совсем медленно.
Его сердце, что перед тем так колотилось, поразил странный недуг — беспокойство сменилось спокойствием, а там и вовсе какой-то ленью.
— Еще, еще намного медленнее, — настаивала Ведьма.
«Слышишь, сердце, ты ведь устало?» — спросил он мысленно.
Сердце услышало. И расслабилось, точно сжатый кулак разгибал палец за пальцем.
— Остановись навсегда, забудь навсегда, — шептала она.
«А что, в самом деле?»
— Медленнее… совсем-совсем медленно.
Сердце Чарлза Хэлоуэя оступилось.
А затем невесть почему, разве затем чтобы последний раз оглядеться вокруг — ибо он желал избавиться от боли, и единственным средством был сон, — Чарлз Хэлоуэй открыл глаза.
Он увидел Ведьму.
Увидел пальцы, щупающие воздух, щупающие его лицо, его тело, сердце внутри его тела, душу внутри его сердца. Вдыхая болотный запах ее дыхания, он с величайшим любопытством рассматривал ядовитую слюну на ее губах, пересчитывал складки простроченных век, изучал шею уродливой рептилии, уши древней мумии, лоб цвета сухого речного песка. В жизни он никого не разглядывал так пристально, как будто перед ним была мозаика — сложи ее, и тебе может открыться величайшая тайна жизни. Решение заключалось в ней, оно могло стать явным сию секунду, нет, в следующее мгновение, нет, еще чуть погодя… что за пальцы — как у скорпиона! Что за песня, под которую она пощипывает воздух, вот именно, пощипывает, точно струны, и щекочет, да, щекочет.
— Медленнее! — шептала Ведьма. — Медленнее!
И его покорное сердце натягивало вожжи. А ее пальцы знай себе пощипывали-щекотали.
Чарлз Хэлоуэй фыркнул. Тихонько захихикал.
И удивился. «С чего это? Почему я… хихикаю… когда происходит такое?!»
Ведьма отпрянула — чуть-чуть, словно сунула невзначай проводок в некую потайную розетку, и ее ударило током.
Чарлз Хэлоуэй увидел и не увидел, как она отступила, уловил ее движение, но не успел осмыслить, чем оно вызвано, потому что она почти сразу взяла себя в руки и метнулась вперед, не касаясь его груди, но молча жестикулируя, как будто перед ней был маятник старинных часов, который требовалось заколдовать.
— Медленнее! — снова крикнула Ведьма.
Сам того не сознавая, Чарлз Хэлоуэй позволил невесть откуда всплывшей идиотской улыбке непринужденно водвориться ниже носа.
— Совсем медленно!
Растущее возбуждение Ведьмы, ее тревога, переходящая в ярость, лишь все больше его потешали. Часть его внимания, извлеченная из-под спуда, сосредоточилась на изучении каждой поры святочной маски Ведьминого лица. Почему-то им сейчас прочно владела одна мысль: все — пустое. И жизнь в конечном счете представилась ему таким огромным розыгрышем, что оставалось только, стоя в этом конце коридора, созерцать ее бессмысленную протяженность