Мне «повезло» родиться сиротой, оставленной на пороге монастырского приюта, где я провела «лучшие» восемнадцать лет своей жизни. А потом повезло еще раз — спасти от лап разбойников богатую леди, которая оказалась как две капли воды похожа на меня.
Авторы: Субботина Айя
Причем, дважды.
Многоходовка в духе гниющего герцога.
И его дочери, само собой.
Герцогиня Лу’На уже дожидается меня в зале, как я и приказал.
Стоит около окна и всем своим видом дает понять, что лучше бы мне так и держаться на расстоянии, у двери. Я сокращаю пространство между нами нарочито выверенным медленным шагом. И чем она ближе, тем сильнее мне хочется схватить паршивку за грудки и вытрясти из нее всю правду. Чтобы больше никогда не видеть ни эти щуплые воробьиные плечи, ни наполненные негодованием глаза. Она так злиться, словно к ней явился сам дьявол, которому эта мелкая зараза готова надавать под зад своими изящными ножками.
Многое я бы отдал за возможность наблюдать этот поединок вживую.
— Задавайте ваши вопросы, милорд Куратор, выносите обвинение, оглашайте приговор и покончим с этим фарсом.
Гордячка. Всыпать бы ей как следует, чтобы посмотреть, как спесь проступит на коже отпечатками моих ладоней.
— Вот уж не думал, что дочери дохлого герцога будет так невтерпеж оказаться на виселице, — не могу смолчать. Каким-то непостижимым образом только ей постоянно удается вывести меня из себя.
— Я не могу воскресить отца, но… — Она как будто что-то вспоминает и обрывает фразу на полуслове. — Я понимаю, что вам доставляет удовольствие глумиться над памятью моего отца, но могли бы вы оказать мне любезность и делать это хотя бы не в моем присутствии?
Я хочу сказать: «Нет, потому что предатели и изменщики заслуживают порицания».
Я даже произношу это, но, как оказывается, лишь в своей голове.
Потому что пара царапин на лице мелкой паршивки, ее растрепанные волосы и порванный подол платья, который Матильда пытается кое-как спрятать, обернув юбку вокруг ног, словно кокон, непонятным образом смягчают мое сердце.
Ей досталось больше всех — после общения с остальными девушками, этот факт нельзя не признать. Но она единственная, кто не визжит, не закатывает истерики и не падает в фальшивые театральные обмороки.
Она единственная, кто ведет себя достойно.
Размышления о ее породе и крови обрываются в тот момент, когда мой взгляд падает на ее руки.
На внешней стороне ладоней — царапины и порезы. И грязь пополам с пылью. Ей единственной не оказали помощь?
Демон задери, я не отдавал распоряжений устроить герцогине мучительную смерть от заражения крови!
— Милорд Куратор! — возмущенно вскрикивает Матильда, когда хватаю ее за запястье и волоку прочь из комнаты, в аптекарскую мастерскую, где работают лекари. Когда с допросом будет закончено, кто-то обязательно ответит за эту халатность. — Милорд, вы вознамерились оторвать мне руку?
На языке крутится другое слово.
Созвучное со словом «оторвать», определенно, но куда более… гммм… с пикантным смыслом. Который вряд ли можно применить только лишь к женской руке.
Только чудо и какое-никакое воспитание не дают мне произнести эту откровенную похабщину вслух. Все же военные будни в кругу солдат не могли не взрастить во мне… грубияна.
— Все вон, — говорю в полголоса, когда переступаю порог мастерской и втаскиваю Матильду вслед за собой.
Пара работников бросают свои дела и быстро, на полусогнутых, покидают помещение.
Я захлопываю оставленную открытой дверь с нарочитым грохотом.
— И вы снова меня компрометируете, — задрав нос, заявляет мелкая гордячка.
— Рад, что вы это заметили, — заявляю в ответ и усаживаю ее на первую же подвернувшуюся скамейку. — Я, поверьте, очень стараюсь, чтобы вы осознавали всю глубину моего порочного плана. Даже тщеславным бессердечным ублюдкам, очень хочется, чтобы хотя бы одна живая душа оценила их потуги.
Она поджимает губы.
Чтобы это могло значить? Пытается сдержать смех или сдерживается, чтобы не дать втянуть себя в наши, уже ставшие «горячо любимыми» перепалки?
Я бы продал душу демонам — ту ее крохотную часть, которая еще хранит что-то похожее на свет — лишь бы узнать, что же твориться под копной этих светлых волос.
Сиротка
Я не знаю, как ему это удается, но если еще несколько минут назад я думала лишь о том, что снова чудом выжила, то теперь все мои мысли вертятся вокруг герцога и его отсутствующих манер.
И немножко вокруг его крепких рук, потому что герцог снимает мундир и почти брезгливо набрасывает его мне на плечи. А потом парой резких движений закатывает рукава белоснежной сорочки.
Руки у него совсем не тонкие, как у аристократов его положения, а скорее крепкие, жилистые, как у кузнеца. И я даже рот боюсь открыть, чтобы герцог,
