Мне «повезло» родиться сиротой, оставленной на пороге монастырского приюта, где я провела «лучшие» восемнадцать лет своей жизни. А потом повезло еще раз — спасти от лап разбойников богатую леди, которая оказалась как две капли воды похожа на меня.
Авторы: Субботина Айя
чего доброго, не придушил меня здесь же без суда и обвинения.
Остается только наблюдать, как он берет с полки корзинку с лекарскими принадлежностями, ловко, со знанием дела, раскладывает их рядом на столе. Откуда такие умения?
— Я много лет провел на поле боя, — отвечает он, как будто слышит мои мысли, одновременно смачивая отрез бинта в плошке с отваром. — Приходилось быть солдатом не только отцом и родной матерью, но и лекарем.
— И палачом? — не могу не спросить я.
Мы смотрим друг на друга, прекрасно понимая, о чем речь.
Я видела мучения смертельно раненных воинов, которым ничем нельзя было помочь.
И мне тоже приходилось отпаивать их «сладким сном», чтобы хоть в загробный мир они отошли без страданий и криков.
— И это тоже, — кивает герцог. — Надеюсь, ваши раны не настолько критичны, потому что я пока не готов всадить вам в затылок стальной гвоздь.
— Это прозвучало очень успокаивающе.
— В самом деле? — Герцог удивленно приподнимает бровь. — Я-то рассчитывал вогнать вас в панику и вытрясти признание в государственной измене.
Он присаживается передо мной на одно колено, убирает мои руки, чтобы приоткрыть колени, выглядывающие в дырке на юбке. На чулках, которые еще утром были белыми, теперь копоть, затяжки и пара уродливых дыр. Хочется закрыть лицо ладонями и попросить вколотить в меня обещанный гвоздь, чем терпеть такое унижение.
— И так, юная леди, — после беглого и отстраненного осмотра моих коленей, герцог резким движением разрывает сначала один, а потом другой чулок, и лоскутки стекают вниз по моим ногам, — ваша версия случившегося? Подробно, не упуская ничего.
Он серьезно думает, что я способна проронить хоть звук, когда сижу перед ним с голыми почти до самых бедер ногами?!
— Что с вами, Матильда? — Темноволосая голова герцога склоняется ниже, пока его свободная рука опускается мне на лодыжку и скользит вниз, до туфли. — Куда подевалось ваше, так бесконечно радующее меня, красноречие?
Я честно пытаюсь открыть рот и начать рассказ, но мои мысли почему-то все время соскальзывают вслед за движением пальцев герцога, которыми он, без стыда, почти нарушая все рамки дозволенного, опускает ладонь еще ниже, как будто невзначай задевая большим пальцем ямочку над пяткой.
Обхватывает туфлю.
Легко снимает ее с моей стопы.
Поддевает пальцами остатки чулка, скатывает их ниже и ниже, полностью обнажая ногу.
Я вздрагиваю, чувствуя себя абсолютно голой, хоть это далеко не так.
Пальцы на ногах непроизвольно сжимаются.
— Матильда? — Голос Нокса звучит вопросительно. — Вы потеряли дар речи? Что за страшное проклятие тяготеет над вами на этот раз?
Мне бы следовало сказать ему спасибо за этот акт издевательства, иначе мозги в моей голове окончательно превратились бы в крутой кисель.
— Милорд Куратор, — цежу сквозь сжатые зубы, — немедленно прекратите это или я закричу так громко, что никакие ваши заслуги перед Короной не оставят обитателей замка равнодушными к вашим… выходкам.
Он как будто и не слышит — медленно, едва касаясь кожи пальцами, скатывает чулок со второй ноги и снимает вторую туфлю.
Эти мимолетные касания… волнуют до замирающего сердца.
Ни один мужчина в моей жизни ни разу не притрагивался ко мне вот так. Никто не видел с бесстыже голыми ногами.
Герцог вскидывает голову ровно в тот момент, когда меня посещает совершенно бестолковая мысль о том, взволнован ли он хоть немного. Хоть на толику от той бури, которая вот-вот укроет меня с головой.
Наши взгляды встречаются.
Он как будто имеет прямой доступ к моим мыслям, потому что дьявольская усмешка на этих… проклятых губах, размазывает остатки моего самообладания, будто мягкое масло по булке.
— Кричите, Матильда. Клянусь не препятствовать вам в этом.
Герцог не выглядит ни капли взволнованным, его речь ровная и спокойная.
Орви заикался даже когда просто случайно касался моей руки. Но куда ему, простому парню, до искушенного герцога, о чьих любовных похождениях судачит, кажется, даже столовое серебро.
Когда Нокс вынимает пробку из склянки с аптекарской водой, я с досадой замечаю, что у него даже руки не дрожат. Он спокойно смачивает бинт и уверенными движениями промокает царапины на моих коленях.
Я непроизвольно дергаюсь от ощущения жжения на коже.
Герцог в ответ крепко зажимает мою лодыжку, фиксируя ее в одном положении, и продолжает свою «пытку». Я терплю, и часть меня даже испытывает что-то похожее на благодарность –после случившегося ко мне никто не подошел, хотя к другим девушкам лекари сбежались помогать даже просто вытряхивать песок из волос.
— Сейчас будет больно, леди Лу’На,
