Мне «повезло» родиться сиротой, оставленной на пороге монастырского приюта, где я провела «лучшие» восемнадцать лет своей жизни. А потом повезло еще раз — спасти от лап разбойников богатую леди, которая оказалась как две капли воды похожа на меня.
Авторы: Субботина Айя
подворовывать их у горничной.
Примэль с громким хрустом разгрызает карамель во рту. И сует в рот следующую горошину.
Я потихоньку беру одну и кладу ее на язык.
В монастыре сладости были под запретом, так что даже такие угощения были в радость.
Вкусно — словно ешь ложками спелую сочную вишню.
— Если бы я сбежала сегодня, — говорит Примэль уже немного напряженным голосом, — то уже завтра стала бы невестой старика. У нас не самый знатный графский род, мои бабка и матушка не были плодовитыми, так что кроме меня и младшей сестры надеяться больше не на кого. А ко мне как раз собирался посвататься барон Фабер. Старший.
Она так выразительно на меня смотрит, как будто ждет, что новость об этом сватовстве произведет на меня какой-то особенный эффект.
Я хорошо знаю дворянство и историю, но фамилия Фабер явно не в первых рядах.
Хотя в голове все же всплывает гравюра изуродованного страшным ожогом мужчины, к тому же еще и одноглазого.
Кажется, он получил эти ожоги в бою в одной из самых первых военных кампаний Эвина Скай-Ринга.
Чтобы как-то проверить правильность своего предположения, как бы между прочим провожу рукой вокруг лица. Примэль огорченно кивает. А когда закрываю один глаз ладонью, ее лицо похоже на скисший помидор.
— У барона только один наследник, так что он рассчитывает, что жена подарит ему еще минимум тройку крепких сыновей, — продолжает жаловаться Примэль, — а ему уже пятьдесят восемь! Я не уверена, что смерть так уж хуже печальной участи тешить его немощное старческое мужское достоинство.
Мы морщимся в унисон, и так же вместе хихикаем.
— Я думаю, — уверенно говорит моя новоиспеченная подруга, — король выберет тебя.
— Думаю, леди Мор этого не допустит — готова поспорить, она уже знает цвет его камзола, чтобы идеально с ним сочетаться.
— Я вообще, а не про танцульки. Ты будешь королевой. — Примэль дает мне еще один леденец и прижимисто прячет коробку обратно в потайной карман. — Ты одна здесь хоть что-то знаешь о том, как устроен этот мир, и как в нем выживать. Ты особенная, Матильда. Не зря же Вероника так бесится на твою породу.
Мы уходим по очереди — сначала она, потом — я.
Слова Примэль не дают покоя.
Я — точно не породистая. Это настоящая герцогиня особенная, не такая как все, а я — выброшенная собственными родителями безродная дворняжка. Мне никогда не стать королевой, и это… неприятно ранит. Как будто придется добровольно отдать то, что принадлежит мне по праву.
Я так настойчиво отмахиваюсь от этих странных и ненужных мыслей, что не сразу понимаю, почему в моей комнате такой ужасный беспорядок. Просто замираю посреди разбросанных повсюду платьев, нижнего белья и пустых коробок из-под обуви.
Что тут вообще произошло?
Обыск?!
Или пока меня не было кто-то очень находчивый устроил платный аттракцион «Отомсти дочери предателя»?
Хватаю лежащее на полу голубое атласное платье… и замираю от ужаса.
Оно все изрезано на лоскуты — от лифа до складок на юбке.
Буквально — дорогой атлас похож на толстую неряшливую бахрому.
Беру другое, треть, следующее.
Они все испорчены!
Все — даже носовые платки исполосованы в клочья!
Я обессиленно опускаюсь на пол, вдруг отчаянно понимая, что если мне не пришлют платье, то на завтрашний бал идти мне не в чем. Абсолютно не в чем, без преувеличений.
Разве что моя горничная смилостивится и одолжит свою униформу.
Я беру себя в руки и снова перебираю рвань на полу.
Не могли же мои невидимые доброжелатели уничтожить абсолютно все.
На это потребовалось бы по меньшей мере несколько часов!
Но сколько бы я ни рылась, как тщательно не выискивала бы среди безнадежно испорченных нарядов хоть один целый клочок — все оказалось бесполезно.
Каждое платья, каждая нижняя юбка и даже чулки были безнадежно изрезаны и изодраны.
В сердцах, бросаю рваное платье красивого цвета «королевский синий» и снова усаживаюсь на пол, прямо на кучу рванья, как наседка на свое единственное добро.
Кто-то очень смелый сделал это.
Кто-то достаточно самоуверенный, чтобы не переживать из-за возможной поимки прямо на месте преступления.
Нужно обладать либо нечеловеческой выдержкой, либо индульгенцией на любую гадость, чтобы сидеть в чужой комнате под носом у двух королевских гвардейцев, и методично кромсать чужое имущество.
Злость заставляет меня подобрать сопли и в несколько шагов оказаться у двери.
Распахнуть ее вне себя от ярости, и впериться взглядом в одного из охранников.
