Чужой

это, конечно же, сын Гийома, но когда же тот успел?
Мальчик выглядел ровесником Элизабет, и присутствующие тут же принялись размышлять, а не оставил ли Тремэн свою англичанку, чтобы жениться на «малышке Нервиль». И ну шептаться, ну хищно глазеть в сторону семейства, которое чинно усаживалось на скамью. Досталось и Франсуа Ньелю, приехавшему в Тринадцать Ветров два дня назад. И подумать только! Канадец! Все равно что дикарь!
Но Франсуа слухи и сплетни интересовали мало. Он улыбался направо и налево, счастливый оттого, что встречает Рождество в компании своего лучшего, самого старого друга, и, может, немножко оттого, что вновь находится на земле Нормандии, откуда один из его предков уехал в Канаду вместе с месье Шампленом. Уехал, потому что любил путешествия и приключения, а может, из-за того, что боялся правосудия – то ли он подделывал кости, то ли играл краплеными картами. Николя Ньель был родом из Ко, а не из Котантена, но это не имело значения – это была все та же прекрасная и гордая Нормандия, земля, взрастившая покорителей Канады, родина отважных мореплавателей!
Франсуа с энтузиазмом присоединил свой низкий голос к голосам верующих, запевших «Приди, дух творящий…». Появился аббат Бидо в великолепном новом нарамнике из белого атласа – подарок от дам города, – а вместе с ним певчие, помощники аббата внесли кадило.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…
Месса началась. Артур воспользовался этим, чтобы как следует поразмыслить, дать свободу воображению. С сегодняшнего утра для него действительно началась новая жизнь…
Мальчик прекрасно понимал, что все взгляды устремлены именно на него, но он не чувствовал ни стеснения, ни скованности.
Мадемуазель Леусуа не раз внушала ему, пока он жил в ее доме:
– Мнение других – тех, кто тебе безразличен, я имею в виду, – не имеет никакого значения. Важно жить в согласии с самим собой и с теми, кого любишь… и кто тебя любит.
Поэтому отношение и чувства разглядывающих его людей нисколько не заботили мальчика. Важна была ободряющая улыбка старенькой Анн-Мари – старушка сейчас занимала самое большое место в его сердце.
Как она и обещала, Анн-Мари действительно стала ему другом. И даже больше, чем другом! Благодаря ей незаконнорожденный сын Мари-Дус понял наконец, что такое бабушка. Оказалось, что это вовсе не высокомерная надзирательница, как мадам Вергор дю Шамбон, к которой мать имела как-то неосторожность его отвезти, а добрая, радушная, опытная и мудрая женщина с сердцем, полным всепонимающей любви. Рядом с таким человеком всегда тепло и уютно…
Как же чудесно постепенно, шаг за шагом вновь набирать силы, лежа в тени под ситцевым балдахином и вдыхая аромат яблочного варенья, которое тихо булькает на плите, или жарящихся пирогов, или груш, запеченных в слоеном тесте. Так, должно быть, пахнет в раю! Артур прожил у Анн-Мари самые волшебные дни в своей жизни.
В течение всей болезни рядом с мальчиком находилась и Элизабет. Она играла с ним в шахматы, рассказывала о своих друзьях, о своей семье и о Тринадцати Ветрах. Они вели долгие беседы возле камина, и Артур смотрел, как огонь пляшет на ее рыжих волосах. Все преграды рухнули, и мальчик привязался к сестре: так птица, потерявшаяся посреди бури, вдруг чудом находит тепло чужого гнезда. Очарование нежной горделивой девушки завораживающе действовало на Артура, и у него было лишь одно желание – не двигаться, не шевелиться, вечно оставаться рядом с ней.
Не забывал мальчика и большой дом в Тринадцати Ветрах. Взгромоздившись на самую спокойную лошадь из тремэновской конюшни, каждый день приезжал Джереми Брент. Он привозил книги, и они читали их вслух, а затем оживленно обсуждали за чашкой чая и бесчисленного количества тартинок с маслом. Почти каждый раз Брента сопровождал Адам, сидя позади него на крупе лошади.
Во время первого визита подрастающий ученый решил сразу же разрядить атмосферу, направился прямо к кровати больного и заявил:
– Я пришел просить у тебя прощения за то, что убежал из дома, когда ты приехал. Получается, я тебя оскорбил, а ты этого совсем не заслуживаешь. И ты в ответ на это спас мне жизнь, не дал утонуть. Теперь я спрашиваю, хочешь ли ты после всего, что я тебе сделал, быть моим братом. Если не хочешь, я все прекрасно пойму и не буду на тебя в обиде…
Всю эту длинную тираду Адам произнес на одном дыхании, а в конце, как завершающий аккорд, испустил глубокий вздох. Он покраснел, речь стоила ему немалых усилий, и выглядел Адам так забавно, что Артур рассмеялся, а затем протянул ему руку:
– Конечно, хочу! Решено: будем настоящими братьями!
Элизабет думала, что мальчики обнимутся, но ни один, ни другой не сделал первого шага,