Чужой муж

не слишком ли откровенно прозвучало: приятные? Личный контролер в ее голове тотчас проснулся и стал анализировать его слова, пока Наташа не отмахнулась, заставляя себя сосредоточиться на визите гостя. – Тебе чай как – с травой или обычный?
– А трава у тебя какая, дурманная? – пошутил Валентин.
– Намекаешь, что я ведьма?
– Намекаю, – согласился он. – Но ты же на правду не обижаешься?
Валентин стоял посреди ее узкого коридора и, сжимая в руке перчатки, размахивал ими в такт словам. На мгновение у нее мелькнула мысль: случайно, он не пьян? Но запаха алкоголя не почувствовала и прикрикнула на него по-домашнему:
– Ты так и будешь стоять в пальто и таять на пол?
Он встрепенулся и стал раздеваться.
– До последнего момента я боялся, что ты передумаешь… Ах да, я и забыл, у меня же торт с собой. Если бы ты меня не пустила, я бы сел на площадке перед твоей дверью и с горя съел его один.
– Ты сладкоежка?
– Увы, – притворно вздохнул он, – мучаюсь всю свою жизнь. Говорят, мужчина должен отдавать сладкое женщинам и детям, а меня всегда жаба душит.
– Ладно, я дам тебе половину, – сказала Наташа.
– Ну, это уже кое-что, это обнадеживает. Значит, я не зря пришел…
Он протянул ей пакет, который до того держал в руках.
– Кажется, здесь не только торт.
– Ну и еще кое-что. Я хотел тебя попросить вместе со мной отметить мой первый шаг к выздоровлению.
– Тогда это второй шаг. Первый – твоя жизнь в общежитии.
Оказывается, та самая нить, что прежде существовала между звонками и центром их приема у нее в голове, теперь протянулась между ними, едва Наташа открыла дверь, и помогала ей понимать Валентина с полуслова.
Она пошла на кухню поставить чайник, и он потопал следом за ней и сказал:
– У тебя нигде не валяется кусочков дерматина? Пока закипит чайник, я починю твою дверь.
Как хорошо, что он не стал спрашивать, кто это мог сделать, и сокрушаться: какие негодяи, – а просто открыл ящик с инструментами и всяческими остатками стройматериалов и вышел на лестничную площадку.
Она слышала, как он там стучит молотком, а потом в приоткрытую дверь услышала запах краски и выглянула наружу. Валентин как раз закрашивал белой краской вначале, казалось, страшную, а теперь почему-то дурацкую надпись.
Через некоторое время Валентин вернулся – она слышала, как он убирает на место инструменты и моет руки в ванной. Ей стало тепло и покойно и показались смешными былые страхи.
Он возник в дверном проеме, поправляя очки, и сказал ей весело:
– Не суетись, Наташа, давай просто на кухне посидим. В прошлый раз нам этого не дали, надеюсь, сегодня никто не помешает.
– Нет уж, – не согласилась Наташа. – Не так часто у меня бывают гости. А в последнее время особенно. Я как в засаде, сижу и жду неприятностей. Так что ты пришел кстати.
– Спасибо, Наташа. А то я боялся быть тем, что хуже татарина. Но гораздо больше я боялся…
Он замолчал и присел на край табуретки.
– Чего боялся, договаривай.
– Боялся, что ты меня запрезираешь.
Она чуть было не сказала: «Я узнала о тебе такое, что уберегло меня от ошибки…» Но вспомнила изречение, прочитанное когда-то в альбоме у бабушки: «Хоть сердце разорвись, уста должны молчать!» К чему это относилось, она не знала, но моменту соответствовало. Ну почему в голову лезет такая дребедень?!
Она между тем вынимала из пакета то, что Валентин принес. Коньяк, а вовсе не шампанское.
Скосила на своего гостя глаз. Коньяк вроде не по протоколу.
– Наташа, ну кто отогревается шампанским?
Между прочим, она и слова не сказала про шампанское.
– Я вроде не замерзла.
– А ты – со мной. В крайнем случае соком разбавишь. Понимаешь, шампанское – это при полной победе пьют, а при частичной – коньяк. В нем дубильные вещества. Чтобы сердце укрепить.
Фантазер. На ходу все выдумал, а она верь?
Накрыла в своей единственной комнате небольшой столик со свечами, как любила. Имелся у Наташи подсвечник красивый, фарфоровый. Она его нарочно под свой столовый сервиз подбирала.
В общем, стол получился торжественный. Как будто Валентин к Наташе не просто в гости пришел, а предложение делать.
– Это хорошо, что ты свечи зажгла, – пробормотал он. – По крайней мере не так наглядно будет, когда я стану прятать глаза.
– Мне такое вступление не нравится, – покачала головой Наташа. – Терпеть не могу, когда люди при мне унижаются. – Она поневоле опять напряглась, и ушло куда-то чувство теплоты и умиротворенности, которому она только что начала радоваться.
– Все же немножко потерпи, – тон его был просительным, – если я верую в Любовь и в Жизнь, я должен покаяться