Чужой муж

голову белый шлем.
– Это вы Брага? – на всякий случай уточнила у него Стася.
Остальные трое, облаченные также в белые халаты, молча сгрудились вокруг его койки.
– Вы – дежурные врачи? – заискивающе поинтересовался Брага. – А у меня тут голова заболела. Вот я и пошел медсестру искать, чтобы какую-никакую таблетку дала или укол поставила.
Федор частил по давней привычке, опасаясь гнева врачей, чей режим он нарушал всю свою сознательную жизнь.
– Разуй глаза, Федор, – посоветовал ему Любавин, – какие мы тебе врачи? Совсем допился!
Теперь уже и Брага понял свою ошибку.
– Простите, не признал, вы же наш директор фабрики.
Теперь он уже не скрываясь полез в тумбочку и надолго приложился к открытой бутылке дешевого вина.
– Не желаете? – Он царственным жестом показал им бутылку, впрочем, не выпуская ее из рук.
– Нет, спасибо, – сказала Людмила.
Федор поставил бутылку в тумбочку и аккуратно прикрыл дверцу, как будто она была стеклянной.
– А это кто с вами?.. Погодите, я сам догадаюсь. Постарше, надо полагать, жена, а ты, – он ткнул пальцем в Наташу, – та самая стерва, которая продала Вальку за баксы его бывшей жене. Говорят, Тамарка три штуцера зеленых запалила, и все зря.
– Это вас не касается! – неприязненно вырвалось у Наташи.
– Не касалось, я бы здесь не торчал. На больничной койке. Надо же, как быстро люди забывают доброту! Я ведь его пригрел. Поделился, так сказать, теплом своей души…
– И бутылки, – ядовито подсказала Стася.
– А ты, значитца, ейная подруга, – не обращая внимания на сарказм женщины, продолжал Брага. – Что ж, друзья – это свято. Отдаешь им все, что у тебя есть, хоть и бутылку. Тоже надо купить. Небось на дороге не валяется. Так вот, и что в оконцовке? Не тронь, говорит, ее чистое имя своим грязным языком. Она, говорит, святая. Так где ж была эта святая, когда я его от смерти спасал? Небось и думать о нем забыла. А когда он слезы лил да о стенку головой бился…
– Да ладно тебе, – не выдержала Любавина, – тоже мне, мать Тереза! Споил мужика, а послушать – от тяжелой болезни вылечил.
– А вот этого не надо! – Федька поднял кверху указательный палец и опять полез в тумбочку за бутылкой. Но теперь отхлебнул поменьше, видимо, решив растянуть удовольствие. – Колхоз – дело добровольное. Когда душа горит, человека и заставлять не надо, сам к бутылке-спасительнице потянется.
– Вы знаете, что Валентин в тюрьме? – спросила его Наташа.
– Положим, не в тюрьме. В КПЗ. Где же ему еще быть, если он меня чуть не убил? Набросился, как дикий зверь!
– «Дикий зверь», – передразнил Любавин. – Сколько в Пальчевском весу, а сколько в тебе.
– Понятное дело, я здоровее, – согласился Брага, прислушиваясь к себе: вино уже делало свое дело, разгоняя кровь и веселя. – Но когда мужчина защищает любимую женщину от хама, силы его утраиваются…
– Ну, ты даешь! – развеселилась Людмила, посматривая на Брагу как на некий необычный экземпляр. – Зачем же тогда ты себя вел по-хамски, если понимал, что к чему?
– Подразнить хотел.
– И как, получилось? – поинтересовался Любавин; ему с трудом удавалось играть роль пассивного наблюдателя. Анатолий Васильевич по природе был человеком действия.
– Как видите, – едва качнул головой Федор, как бы демонстрируя итог эксперимента.
– Наверное, к тебе следователь скоро придет. Протокол составлять.
– Я не подпишу, – отмахнулся Брага. – Сам виноват, напросился… Так вы, значит, все пришли… из-за Вальки?
Он с трудом подбирал слова. Как человек, который учится говорить. После большого перерыва. Эта непривычная серьезность явно контрастировала с состоянием нирваны, в которое все больше погружал его алкоголь.
Но Федор почему-то еще боролся – перед посетителями пыжился, что ли? – сопротивляясь наступающему блаженству. А ведь прежде ловля кайфа в том и состояла, чтобы дойти до нужной точки и послать на фиг все остальное человечество.
– Надо же, а мы все Тамарке поверили. – Он рассуждал вслух нарочно, чтобы именно Наташа поняла, что они здесь, в городе, не злопыхатели, просто так обстоятельства сложились. Он и обращался сейчас к ней. – Странно, да? Ты уехала и не могла словечко замолвить в свою защиту, а она болтала без перерыва. И мазала черной краской лжи вашу нежную акварель… – Он неожиданно умолк, споткнувшись о собственные слова: надо же! И произнес удивленно: – Эк меня проняло!
Он опять отворил тумбочку и отхлебнул из горлышка два крупных глотка.
Стася подошла к Наташе и крепко взяла ее под руку.
– Ты побледнела, – сказала она, – пойдем отсюда.
Но Наташа все не могла заставить себя уйти,