Чужой муж

семей. Все прошел, всего сам добился, а тут… Как хочешь, но у тебя остался последний шанс, и если ты его упустишь…
– Мы можем идти? – сказала Наташа, которую подмывало вскочить и бежать отсюда со всех ног.
– Можете, – кивнул полковник.
Любавин предложил ей руку, и они вышли из кабинета. Пальчевский, судя по дыханию сзади, шел следом. Оглядываться Наташе не хотелось.
Немного не доходя до машины, Любавин бросил Валентину:
– Минуточку!
И зачем-то сам пошел к машине, чтобы там говорить с собственной женой.
Наташа с Валентином остались стоять. Он – все в той же рваной футболке, все в тех же стоптанных сапогах и с многодневной щетиной, в которой – теперь при свете особенно видно – пробивались седые волоски.
– Так и будешь молчать? – спросила Наташа.
– Ах да, по этикету я должен говорить. Ну хорошо, начнем светскую беседу: сколько ты заплатила за меня в этот раз?
– Не понимаю, что тебя так задевает? – нарочито удивленно сказала Наташа. – Если человек продается, рано или поздно за него назначают цену.
– Хочешь сказать, в своих бедах я сам виноват?
– А ты хотел бы разделить вину между нами?
Впервые за все время он посмотрел на нее долгим изучающим взглядом.
– Ты изменилась.
– Положение обязывает.
– Ты вышла в большие начальники?
– Я вышла в будущие матери. И хочу родить сына, который сможет за себя постоять. Но ведь для этого его надо воспитывать, а с моим прежним характером, боюсь, ничего бы не получилось.
Теперь он смотрел на нее, уже не отводя взгляда.
– Ты уверена, что это не дочь?
– Медики сказали определенно.
– Определенно…
– А чего ты вдруг озаботился? – рассердилась Наташа. – Я вовсе не настаиваю, что ребенок от тебя.
– Не от меня? А от кого? – показное равнодушие в момент слетело с него. – Хочешь сказать, у тебя есть другой мужчина?
Ага, ему, оказывается, не все равно?
– Это я к тому, что мне от тебя ничего не надо, – сказала Наташа, тоже не отводя взгляда – пусть не обманывается, она все видит, как и то, в какое состояние он себя привел! – Так что и не пытайся меня обидеть. Достаточно того, что я знаю, кто отец моего ребенка. Сегодня я уеду, и ты можешь продолжать столь любезное твоему сердцу дело.
– Какое? – не сразу понял он.
– Продолжать пить и деградировать, проливая слезы над своей несчастной судьбой. И ходить напоказ во всяком рванье: мол, глядите, люди добрые, до чего довели меня гнусные бабы!
– Если ты меня презираешь, зачем вытаскивала?
– Чтобы впоследствии сказать сыну: я сделала для твоего отца все, что смогла.
К ним от машины, поговорив с женой, вернулся Любавин и обратился к Валентину:
– Пальчевский, вот ключ от твоей квартиры. Там, говорят, и все вещи твои. Есть во что переодеться. А впрочем, это уже не мое дело! Но хотя бы душ принять сможешь… Или ты решил не мыться, чтобы достичь запаха вокзальных бомжей?
Чувствовалось, что он раздражен и едва сдерживается, чтобы не отвесить Пальчевскому хорошую затрещину.
– Ты не прав, Васильич, – безмятежно ответил ему Валентин. – Я каждый день моюсь. Правда, в основном холодной водой…
– Что ты юродствуешь, Валентин! Если тебе хочется перед матерью своего будущего ребенка спектакль устраивать, флаг тебе в руки, а мне смотреть на это не хочется.
Он сердито повернулся и пошел прочь.
– Мне тоже пора. Прощай!
Наташа догнала Анатолия Васильевича и взяла его под руку.
– Я за вас подержусь, а то что-то голова кружится, – пояснила она ему.
И больше не оглядывалась, хотя совершенно точно знала, что Валентин смотрит ей вслед.
– Давайте заедем на вокзал, – сказала Наташа, усаживаясь в машину. – Надо взять билеты. Пора ехать домой. Здесь мы все дела сделали.
Билеты оказались и на шестичасовой поезд, и на два часа дня.
– Мы же не успеем собраться, – попробовала возразить Стася, когда Наташа выбрала для отъезда дневное время.
– Успеем, что там собирать. Правда, Люда?
– Как хочешь, – пожала плечами Любавина. – Хотя я тебя понимаю: при таком раскладе мне бы тоже захотелось бежать прочь со всех ног… Неужели он так плох?
– Хуже некуда, – мрачно отозвалась Наташа. – Тот Валентин, которого я провожала во Францию, отличается от нынешнего, как день от ночи.
– Что и требовалось доказать, – резюмировала Стася. – Я рада, что ты приняла верное решение.
Женщины стояли в очереди у железнодорожной кассы, а Любавин отправился к газетному киоску.
– Расстроился, – сказала Людмила, провожая его взглядом. – Он всегда Пальчевскому симпатизировал. Говорил, светлая голова. И тут на глазах мужик