Зона тёмных природных аномалий. Здесь действуют иные физические законы, зачастую действие происходит в условиях страшной радиации. Среда обитания Z.O.N.A. – аномалии, артефакты таинственной природы, мутанты. Соответственно и героями этих произведений становятся люди, способные выживать в условиях всех этих аномалий. Содержание: 1. Дмитрий Манасыпов: Район-55 2.
Авторы: Манасыпов Дмитрий Юрьевич, Филоненко Вадим Анатольевич, Дашко Дмитрий, Колентьев Алексей Сергеевич, Махов Владимир, Стрелко Андрей, Климовцев Сергей, Матяш Дмитрий Юрьевич, Владимир Александрович Кривоногов, Белозёров Михаил Юрьевич
не хватает, сынок. Двух! Но зубы!.. – В темноте неожиданно блеснул то ли оскал, то ли улыбка. – Зубы все свои. Так и помру со своими зубами.
Эка невидаль! – хотел возразить Костя, у меня тоже свои, но промолчал. Он считал себя очень старым, повидавшим и пережившим все и вся на своем веку. Двадцать два – это уже предел жизни. Лермонтов, вон, в двадцать семь умер, а я до сих пор по Зонам бегаю. Если выживу, займусь каким-нибудь серьезным делом, решил он. Женщин побоку. Женщины только мешают. Роман о Кремлевской Зоне напишу. Лучше меня ее никто не узнает. В этот момент он не думал о Лере. В Зоне он словно отдалился от нее, в Зоне надо было действовать, а не предаваться воспоминаниям. Такова была аксиома таких мест.
– Пойдем-ка я тебя накормлю да спать уложу, – твердо произнесла старуха, издавая при этом странный скрип.
Из кухни так соблазнительно пахло едой, что Костя не удержался:
– Вообще-то… я не против, но мне дальше надо…
– Идем, – властно сказала старуха. – Нечего по ночам шляться, так недалеко и до греха.
Они покинули комнату, в которой пахло старостью и одиночеством, и по длинному коридору, заставленному сундуками и вешалками, отправились на кухню. Пару раз Костя, несмотря на свою зеленоватую подсветку, натыкался на велосипеды, при этом те неизменно жалобно звякали. А один из них даже упал на Костю, и он, не зная, что с ним делать, положил его на огромный, обитый железными полосками сундук.
В дальнем конце коридора сочился жалкий свет. Костю сразу одолела тоскливость. Он вспомнил, как они жили в детстве в чащобе, когда отец служил лесником, и как мать ходила по дому со свечой или с керосиновой лампой, излучающей тусклый желтый свет, и огромные мрачные тени сопровождали ее. Давно это было, так давно, что казалось – в другой жизни. Но страх перед темнотой и тенями остался, как отпечаток в подсознании, и всплывал точно в необходимый момент.
Старуха вошла на кухню, обернулась и тихо ойкнула:
– Что это, касатик, на тебе?
– Ах да… – смутился Костя, – шлем.
И убрал его, нажав кнопку на пульте левой руки.
– Я в этом не разбираюсь, – жеманно сказала старуха. – Мне что-нибудь попроще, попонятнее. Я всю жизнь на АЗЛК проработала. Кузова красила. Садись в угол.
Костя протиснулся между плитой и старухой, потом между тумбочкой, на которой стоял огромный электрический кофейник, и столом и угнездился на скрипучем венском стуле. Стул принял его вес и, к удивлению Кости, не развалился. В нижнем углу окна виднелась крохотная дырка, словно в окно выстрелили одной-единственной дробиной. По краю плиты шло металлическое ограждение, предохраняющее от ожогов. Дверь, заставленная столом, была занавешена одеялом.
Между тем старуха захлопотала, причитая:
– Сейчас, касатик, сейчас… поди, оголодал в Москве-то? Как там дела-то?
– Да ничего. Стоит Москва. Стоит.
Косте уже и не казалось странным, что она издает множество посторонних звуков, словно они – эти звуки – были ее неотъемлемой частью.
– Ну и правильно, – вздохнула старуха, налила Косте в тарелку жиденького горохового супа, в котором плавала половинка морковки и капля жира, положила перед ним огромный толстый кусок черного хлеба, от которого по кухне распространился умопомрачительный запах, и приказала: – Ешь, потом воевать будешь!
– А вы?.. – спросил Костя, не зная, куда ему приткнуть дробовик.
Так и не найдя подходящего места, сунул его между коленями и принялся хлебать супчик, который оказался таким вкусным, что Костя не заметил, как проглотил его и как сжевал половину краюхи хлеба. Только после этого ему стало стыдно оттого, что он объедает старуху.
– Да ты не волнуйся… – пояснила старуха, – мне Захарыч помогает. Мы, когда эта заварушка началась, свезли из ближайшего гастронома три мешка ржаной обойной муки. Там еще много чего осталось, – похвасталась она. – Так что ешь, не волнуйся. Я сейчас тебе еще порцию дам.
Костя умял и вторую тарелку горохового супа, доел хлеб, который показался ему самым вкусным хлебом, который он ел в жизни, и ему захотелось спать.
– Подожди чуток, не засыпай, – велела старуха, – у меня еще чай с мятными пряниками. Любишь пряники?
– Люблю… спасибо… – пробормотал Костя, едва разлепляя веки.
После всех пьянок, нервов и недосыпов его одолевала дрема.
– Что у тебя за нужда такая переться на ночь глядя? Ночью только выродки ходят.
– Есть нужда… – сонно пробормотал Костя, прикидывая, стоит ли раскрывать старухе хотя бы часть правды.
Может, она для нее чересчур горькой покажется? Может, столица уже тю-тю? А мы здесь разглагольствуем.
– Должно быть, на Красную площадь идешь?
Костя подумал,
