Циклопы. Тетралогия

вариантов и без удушения хватает. Связать, к примеру, мог вполне.
   Тело-Кеша испуганно и нежно дотронулся ладошкой до ежика волос, вздыбленного укладочным гелем с фиолетовыми блестками… Отдернул руку, словно укололся! Обиженно округлил глаза: а в чем, собственно, проблема, старичок?! я, вроде бы — старался!
   По сути дела — правда. Постарался он на славу. Подвел глаза и брови, румянами побаловался. Губы подчеркнул карандашом — растушевал, поддал немного земляничного блеска.
   Борис Завянь его трудами превратился в дивно румяного, глазастого и губастого юношу лет двадцати пяти. Из кордебалета.
   Когда Завьялов унюхал еще и (реально и невинно!) позабытые духи бухгалтерши Людмилы Константиновны… Его совсем накрыло!
   …- А что…?! А что такое?! — Тело-Кеша шустро бегало вокруг дивана. Низкорослый бомж Завьялов пытался зацепить его рукой через спинку, но постоянно промахивался, пару раз падал. — Я выбрал неправильный тональный крем, да?! Помаду?! Тушь?!… А-а-а, отпустите, вы больно щиплетесь! Чего вы так разозлились?!?!
   Минуты через две, запыхавшийся Завьялов, тяжело опираясь руками о колени и глядя на тело-Иннокентия исподлобья, просипел:
   — Ты чо…, придурок. Смерти лютой ищешь?
   Тело широко развело руками и вздело плечи до ушей:
   — Не понимаю. Не понимаю, на что вы взъелись! Я взял вашу косметику без спросу, да? Я что-то…
   — Какую мою, лошапед ты стебанутый!! Какую — мою?!?!
   — Из тумбочки, — тело-Кеша пугливо вытянуло палец в сторону прихожей.
   Кряхтя и охая, «бомж» Завьялов добрел до кресла и рухнул в него древней колодой.
   Действительно — чего? Чего он взъелся? Лошапед Иннокентий увидел полный ящик бабского дерьма…, и что подумал?
   Подумал, что Боря-Завянь каждый день перед выходом из дома марафет наводит. Земляничным блеском губы мажет. Тем белее: гонялся Завянь за собственным телом с зеленой тонизирующей масочкой на бомжатской харе.
   Умора. Заснять на камеру — вся банда со смеху подохнет.
   — Ты хотя бы брови мне не выщипывал? — хмуро разглядывая размалеванный «кордебалет», поинтересовался Боря.
   — Ой, — прижал ладошку к груди Иннокентий. — Забыл. Мне надо было вам, Борис Михайлович, оформить брови?!
  
   До гостиной доносились звуки: под душем прополаскивался и отфыркивался Иннокентий в чужом теле. Завянь его предупредил, что ежели по возвращению из душевой кабинки учует хоть чуточку богатых духов бухгалтерши Людмилы Константиновны — покончит его жизнь своим самоубийством.
   Тело старалось. Отмывалось.
   Завьялов потуже запахнулся в халат — отмытое бомжеское туловище подмерзало. Погоревал о том, что в шикарном салоне Аркадия Генриховича не было отдела домашней одежды. Халат — великоват, в подмышки поддувает… Завянь вообще халатами практически не пользовался. Ходил после душа голышом или, на крайняк, полотенце на бедра наматывал… А тут даже о капюшоне на лысой черепушке помечтал…
   От двери донесся звонок домофона.
   Черт! всполошился Завьялов. Сухой уже притопал, а Кеша в душе!
   Пролетая к двери мимо зеркальной двери шкафа, Завянь на секундочку затормозил, оглядел облагороженную харю на предмет предательских остатков тонизирующей маски!
   Быстро наслюнявил палец, удалил, оттер зелененькое пятнышко у уха!
   …- Да, Полина Викторовна. Журнал принесли?.. Пускайте.
  
   Сухой просочился в квартиру, как разведчик во вражеский генштаб.
   С оглядочкой. На цырлах. Бдительно придерживая карман тысячедолларового пиджака. Беззвучно ступая ботиночками по той же цене…
   — Мгм…, мне бы Борю…
   — Давай что принес, — без лишних словопрений буркнул приведенный в божеский вид «пропоица», — Боря в душе.
   — Ага, ага…, — тонкие губы Сержа зазмеились сладенькой улыбкой. Тело-Кеша мылся громко. Что-то напевал. — Но мне, как бы…
   — Дурь давай, — строго проговорил Завьялов, на что Сухотский поднял брови. — Я родной дядя Бориса, он мне велел забрать у тебя «журнал».
   — Но я бы хотел…
   Старикан в халате великом размера на три, впечатления на Сержа не произвел. Покрутив головой и шмыгнув красненьким носиком, Сухой обошел утлого старпёра, выглянул за арку в гостиную… Услышал за спиной совершенно завьяловские интонации:
   — Ты чо, глюколов позорный, нос «припудрил» и совсем, в натуре, нюх потерял?
   Сухотский машинально втянул голову в плечи. Оглянулся — в прихожей только старикан, Завянь в душе распевает.
   — Да что вы, дяденька! — изобразил смущение на всякий случай. — Я как бы к Боре с разговором…
   Дяденька протянул глюколову хрустящую зеленую