Циклопы. Тетралогия

бумажку и буркнул:
   — Ченч, Сухотский. Меняем и отваливай.
   Сухотский деликатно оттолкнул дедовскую руку с денежкой:
   — Мне надо с Завянь потолковать. Он обещал мне тачку выправить…
   — Свистеть перед девочками малолетками будешь, — оборвал Завьялов. — Никакую тачку Боря выправлять не обещал.
   — Но я только, как бы, перетереть хотел…
   — Ты вначале Арсену бабло за покалеченного «мерина» зашли. А потом о других делах перетирай.
   Глаза непонятного старикана буравили Сухотского непримиримо и пронзительно. Сержу показалось, что он, реально, чего-то сегодня попутал — либо с дозой, либо с нервами. Поскольку небывало странное раздвоение имело место: глаза видят старика, а уши слышат, печенка ощущает — Борю.
   «Да ну их на хер этих родственников!» — подумал Серж, произвел обмен пакетика на деньги и был таков.
   После ухода Сухотского Борис сходил на кухню и вымыл руки. Сухой представлял из себя наиболее мерзкий тип наркодиллера: сам «сидел» крепче некуда и других вовсю подсаживал.
   — Разгребусь с делами, выполню намеченное: уработаю урода, — не заметив, что разговаривает вслух, пробормотал Завянь. — И Коля впишется с огромным удовольствием.
  
   В пай-мальчиках Завьялов никогда не числился. Избыточными приступами ханжества тоже не страдал. В нежной юности Завянь попробовал в с е. И если уж совсем по-чесноку, с Мариной-амазонкой расстался совсем не из-за дури. Все как-то вдруг само собой р а з л а д и л о с ь. Он начал замечать разбросанные вещи. По утрам — потеки туши на неумытом с вечера лице и в обязательном порядке подгоревшую яичницу. Нечищеную обувь, измятую блузку, громкий хрипловатый хохот стал бить по ушам назойливо и резко…
   Что было изначально — прозрение или подозрение, не угадать. После происшествия в ванной, Завьялов начал пристально п р и г л я д ы в а т ь за подругой; вгляделся — обмер: что их связывает?!
   Обоюдная безбашенность — любовь к экстриму?
   Незабываемый момент, когда, после дикой гонки по трассе, вылезаешь из спорткара и целуешь девушку, сбежавшую к тебе с трибуны… От вас одинаково, чуть по звериному разит — а д р е н а л и н о м. Ее хриплый хохот отзывается в ушах, как продолжение гонки, рычание мотора. Она сама рычит и виснет, твои руки стискивают ее ловкое тело крепко-крепко, как руль, как рычаги! она не стонет и не охает, а — радуется и вопи-и-и-ит!!!
   Подруга. И единомышленница. Ее заводит тоже, что и тебя.
   Но гонка была на прошлой неделе. А твой гоночный костюм, три дня провалявшийся выстиранным в стиральной машине — протух. Закис, как половая тряпка.
   Его нужно было элементарно вынуть из машины и развесить!
   Ты много не требуешь!
   Но тебе не дают даже этой малости. Не удостаивают. Так как ПОДРУГА — не прислуга.
   И появляется досада: ты не заслуживаешь мало-мальски крошечных усилий.
   Паршиво. Завьялов чувствовал себя сексистом-шовинистом, но ничего не мог с собой поделать. Его стала раздражать любимая звероватая амазонка. Она была — исключением в череде его любовниц. Он с испытанием — не справился.
   И тем признанием ее утешил.
   …Завьялов тискал в отмытой бомжеской руке пакетик с невесомым порошком; каждый раз при упоминании любой дури на него накатывали воспоминания об амазонке. О Маринке. Он думал о Маринке, хотя имел и собственный единичный опыт общения под коксом.
   Лет семь назад Завьялов залетел на крутой тусняк. В то время у него была девушка, мечтающая о славе Спилберга: подруга с камерой не расставалась даже в туалете: сидела на толчке не с газеткой, а с камерой беседовала, делилась впечатлениями. Борису радушно предложили втянуть вместительный кусок дорожки, он, не шибко думая — поддался…
   На следующий день…
   — Завянь, зацени какой ты здесь прикольный!
   Боря глянул на цифровой экранчик камеры… И стиснул зубы.
   Вчера ему казалось, он был веселым и раскрепощенным парнем. Он заразительно ржал над собственными шутками, изображал убойный танец живота, перецеловал всех девочек, шампань глушил из горлышка… Но в основном — болтал.
   Вчера казалось — изрекал.
   На следующий день, прослушав то, что н ё с, едва не поседел от ужаса! «Поразительные» сентенции зазвучали ублюдочным мычанием. Шутки переозвучились в низкопробную слюнявую пошлость. Приставание к хохочущим девицам и танцы…
   Захотелось удавиться.
   Но опыт был получен. Как ни крути, узнал — под коксом он звенит ведром и веником молотит, как абсолютный фофан — не удержишь. Сегодня, уже зная, как на него воздействует этот наркотик, решил р а с к р е п о с т и т ь пришельца Кешу знакомыми реакциями родного организма. Спиртное Бориса на безудержную