Цирк проклятых

у толпы?
Он встал.
– Конечно. Это – “Цирк проклятых”, и сегодня Хэллоуин. Мы покажем им такой спектакль, подобного которому они не видели.
– Это безумие!
– Вероятно, но оно не даст Оливеру обрушить здание на нас.
– Он это может?
– Он мог бы и гораздо больше, ma petite, если бы мы не договорились об ограничении нашей силы.
– Вы тоже можете обрушить здание?
Он улыбнулся и впервые в жизни дал мне прямой ответ:
– Нет, но Оливер этого не знает.
Я не могла сдержать улыбку.
Он опустился на трон, перебросив ногу через подлокотник. Надвинул шляпу на лицо, так что остался виден только рот.
– До сих пор не могу поверить, что вы меня предали, Анита.
– Вы не оставили мне выбора.
– Вы, в самом деле, предпочли бы видеть меня мертвым, чем получить четвертую метку?
– Да.
И тут он шепнул:
– Анита, представление начинается!
Свет погас. Из оказавшейся вдруг в темноте публики послышались испуганные крики. Занавес поехал в стороны, и вдруг я оказалась на краю прожекторного пятна. Свет был как звезда в темноте. Мне пришлось признать, что мое простецкий свитер не соответствовал антуражу.
Жан-Клод встал одним текучим движением. Сорвав с себя шляпу, он отвесил низкий размашистый поклон.
– Леди и джентльмены, сегодня вы увидите великую битву. – Он медленно пошел вниз по ступеням. Прожектор шел за ним. Он по-прежнему держал шляпу в руке, подчеркивая ею свои слова. – Битву за душу этого города.
Он остановился, и прожектор стал шире, выхватив из тьмы двух вампирш рядом с ним, одетых в широкие платья двадцатых годов – синее и красное. Они сверкнули клыками, и в публике раздались ахи и охи.
– Сегодня вы увидите вампиров, вервольфов, богов и дьяволов. – Каждое слово он наполнял особым смыслом. Когда он сказал “вампиров”, у меня по шее пробежали мурашки. Слово “вервольфов” полоснуло из темноты, и в толпе раздались вскрики. “Богов” пробежало по коже. “Дьяволов” прозвучало горячим ветром, обжигающим лицо.
Тьму заполнили судорожные вздоху и подавленные вскрики.
– Что-то из этого будет настоящим, что-то – иллюзией. Что есть что – решать вам.
Слово “иллюзия” отозвалось в мозгу, как видение в стекле, повторяющееся снова и снова. Последний звук замер вдали шепотом, который прозвучал как совсем иное слово. “Настоящее”, – шепнул голос.
– В этот Хэллоуин монстры города схватятся за власть над ним. Если победим мы, все будет мирно, как было прежде. Если победят наши враги…
И второй прожектор выхватил из тьмы вершину другого помоста. Там не было трона. Там стоял Оливер и ламия во всей ее змеиной красе. На Оливере был мешковатый белый спортивный костюм в крупный горошек. На его белом лице была печальная улыбка. Из запавшего глаза упала блестящая слеза. А на голове у него была остроконечная шапочка с помпоном.
Клоун? Он решил предстать клоуном? Этого я не могла бы себе представить. Зато ламия впечатляла – ее полосатые кольца обвивались вокруг него, и рука в перчатке касалась ее обнаженных грудей.
– Если победят наши враги, завтра ночью город ждет кровавая баня, которой не видел ни один город в мире. Они будут пировать на плоти и крови города, пока не останется в нем ни крови, ни жизни. – Он остановился на полпути вниз и начал подниматься вверх. – Мы сражаемся за ваши жизни, за самые души ваши. Молитесь о нашей победе, милые мои люди, крепко, крепко молитесь.
Он сел на трон. Один из волков положил лапу ему на колени, и Жан-Клод с отсутствующим видом потрепал его по голове.
– Ко всем людям приходит смерть, – сказал Оливер.
Прожектор медленно погас на лице Жан-Клода, и единственным пятном света остался на Оливере. Символизм в лучшем виде.
– И все вы когда-нибудь умрете. Быстро – от несчастного случая, или медленно – от долгой болезни. Боль и агония ждут каждого из вас.
Публика беспокойно зашевелилась.
– Вы защитили меня от его голоса? – спросила я.
– Вас защищают метки, – ответил Жан-Клод.
– А что чувствует публика?
– Резкую боль в сердце. Старение своего тела. Резкий ужас при воспоминании о несчастных случаях.
Воздух наполнили вздохи, вскрики, вопли – это слова Оливера дошли до каждого и заставили его вспоминать о том, что он смертен.
Это было мерзко. Кто-то, помнящий миллион лет, напоминал людям о том, как хрупка жизнь.
– Если вам предстоит умереть, не лучше ли умереть в наших радостных объятиях? – По ступеням помоста ползала ламия, показывая себя всей публике. – Она возьмет вас нежно, о, как нежно и ласково в эту темную ночь! Мы превращаем смерть в праздник, в радостный переход. Не надо мучительных сомнений! И в конце своем вы возжелаете,