Снова «попаданец». Еще вчера он был офицером Вооруженных сил РФ, а сегодня он двенадцатилетний подросток, сын куренного атамана Войска запорожского Низового. Судьба преподнесла в новом мире подарок, у героя появилась настоящая семья. Окончив Артиллерийский и инженерный шляхетный кадетский корпус, герой достигает высокого положения в армии за счет своей целеустремленности и ума. Для Степана честь и совесть не пустые слова. Естественно в романе имеется любовь, прогрессорство и влияние на события начала XIX века.
Авторы: Nicolson Nicols
Одобряю. Подождём до завтра, пока французы уйдут, а потом войдём в Милан, дадим войскам отдых на два-три дня.
Французский гарнизон покинул столицу королевства к вечеру, оставив все вооружение, за исключением холодного оружия, порох и полные склады продовольствия. Условия капитуляции были соблюдены.
Теперь я въезжал в Милан в чине генерала от инфантерии в сопровождении трёх десятков гренадеров и денщика.
— Силантий, узнаешь Милан? — повернулся я к денщику.
— Ваше высокопревосходительство, я же окромя кабака ничего не видел.
— Говорил я тогда, смотри на красоту вокруг себя, любуйся, а тебе выпить хотелось.
— Ага. А куда мы едем?
— Есть у меня тут одна знакомая знатная дама, город мне показала в прошлый приезд.
— София Яковлевна не заругает вас, что вы с разными миланками встречаетесь?
— Мы просто идём в гости Силантий. Нанесём визит вежливости.
— Коли так, то я с вами, в кабак отпрашиваться не буду.
Вот она площадь Пьяцца Дель Дуомо, еще немного проедем, и будет дом Лючии. А сердечко то, застучало чаще, вспомнилась жаркая ночь со знойной итальянкой, и сладкая месть её мужу.
Ворота виллы были нараспашку. Странно. Я спешился, а за мной и Силантий.
— Входим во двор, занимаем круговую оборону. Всех впускать, никого не выпускать. Действовать жёстко, но разумно, без смертоубийства, — приказал гренадерам. — Мы с Силантием проверим виллу.
Гренадеры моментально рассредоточились по захламлённому двору, заняв оборону.
Мусор, и всякий хлам во дворе Лючии меня удивил. В прошлый раз я наблюдал везде образцовую чистоту и порядок. Чему я удивляюсь? Прошло столько лет, Лючия могла продать дом и давно уехать из Милана. А новый хозяин порядком загадил его.
Расположение комнат в доме я помнил хорошо, поэтому двигался уверенно. Силантий приготовил два пистолета, на всякий случай. До наших ушей доносился негромкий гул голосов. Несколько шагов, и оказались в зале для гостей. Внешне здесь ничего не изменилось за эти годы, а вот толпа не совсем одетых, в недвусмысленных позах мужчин, похоже, содомитов, стала очень неприятным дополнением зала.
— Что здесь происходит? — во всю мощь своего голоса, на французском языке задал вопрос.
Наступила абсолютная тишина, и прекратилось какое-либо шевеление тел.
От груды полуодетых тел отделилось нечто, похожее на мужчину.
— А в чем собственно дело? — по-французски спросило нечто. — Я хозяин этого дома — Винченцо Сальгарини. Мы празднуем освобождение Милана от французской оккупации. В этом доме, — это нечто обвело зал рукой, — я могу делать все, что мне вздумается.
При взмахе руки, я увидел на теле содомита медальон, полного близнеца медальона моей жены. Глаза меня не обманули, сей медальон я бы узнал даже в груде любых драгоценностей. Ага, если этот упырь здесь, то значит, Лючия тоже неподалёку.
Я схватил за горло Винченцо, быстрее броска кобры.
— Где истинная хозяйка медальона? — зло поинтересовался я у Винченцо, снимая украшение с его шеи.
Эта содомская сволочь начала что-то лепетать на итальянском, который я понимал слабо. Пришлось врезать кулаком в печень, и переключить его речь на французский язык. Надо было бить слабее, а то содомит начал извергать наружу выпитое и съеденное накануне.
Остальные содомиты попытались бежать через дверь. Не учли, что в дверях стоит мой Силантий. Замелькали руки денщика, подобно крыльям ветряной мельницы. Глухие удары, и какие-то хлюпающие звуки, свидетельствовали, что Силантий не выпустил из помещения ни одной живой души.
Проблевавшегося Винченцо, я поднял с пола за волосы, и повторил вопрос. Снова поток не совсем понятных мне итальянских слов, наверное, ругательных, так как лицо Винченцо было перекошено от боли и злобы. Попытался вразумить содомита, лёгким, почти ласковым ударом в солнечное сплетение. Нет-нет, падаль ты такая, не надо уходить от вопроса, теряя сознание. Привожу в чувство, лёгкими ударами по щекам. Блуждающий взгляд, постепенно переходит к более-менее осмысленному.
— Я тебе задал вопрос, — с металлом в голосе сказал я, — и хочу получить ответ. — Будешь молчать или ругаться, начну отрезать у тебя кусочки тела, и вскармливать ними тебя. Ты сам себя жрать будешь. Последним отрежу и затолкаю, тебе в рот, твой же мужской орган, и заставлю проглотить. Ты этого хочешь? На какую-либо помощь не рассчитывай, дом окружён моими солдатами.
Еще трижды пришлось возвращать в сознание Винченцо. Мазохист какой-то мне попался, не желал общаться. А вот удар по причинному месту «по-футбольному»,
