В судьбе Знахаря наступает «пиковый» момент, когда все и вся оборачивается против него. За использование общака в личных целях сходка воров выносит приговор: «на ножи». Знахарь снова вынужден скрываться. На помощь ему приходит женщина, но спасет она его или погубит?
Авторы: Седов Б. К.
чего, как это лучше сделать. Слышишиь меня, Марго?
— Слышу, Знахарь, — послышался голос от параши.
И этот голос был весьма довольным.
— Хорошо. Теперь так. Ганс!
— Я здесь.
Между нарами нарисовался беспредельщик Ганс, щедро украшенный татуировками на тему фашистской геральдики.
— Проследи, чтобы все было исполнено.
— Яволь, майн фюрер.
— Ух ты как! Ладно, займись ими.
Ганс повернулся к ошеломленным и неспособным даже вякнуть жертвам моего правосудия и ласково сказал им:
— Ну, пошли, мои хорошие! Я покажу вам новое место в жизни. Оно во-он там, у параши.
И, обняв Берендея и Шустрого за плечи, он с силой развернул их и увел от меня.
Я откинулся на спинку шконки и уставился в потолок.
В камере царила тишина, нарушаемая только шагами двух идущих навстречу своей новой судьбе нефартовых урок. Все смотрели на них как на приговоренных к смерти. А оно почти что так и было. Только не все еще понимали это и не все отдавали себе отчет в том, что на самом деле произошло нечто гораздо большее, чем обычное правилово в камере.
Но со временем все они это поймут. Все.
Да только будет поздно.
Отведя двух новообращенных машек к их новому месту жительства, Ганс неожиданно вернулся и, присев на край моей койки, наклонился ко мне и зашептал:
— Слушай, Знахарь, ты как хочешь, но теперь у твоей шконки будут постоянно дежурить мои люди. Особенно ночью. Они будут сменяться, как и положено, и ты на них внимания не обращай. Вроде как мебель. Что скажешь?
Я подумал немножко и ответил:
— Годится.
— Вот и хорошо. Надеюсь, теперь ты сам понимаешь…
— Понимаю.
Ганс встал и исчез за нарами.
А еще через минуту к моему изголовью протиснулся какой-то еще не знакомый мне штемп и, заняв неожиданно мало места, застыл, слившись со спинкой трехъярусной койки. И действительно, уже через несколько минут я перестал его замечать. В натуре как мебель!
Тюря покосился на моего стража и спросил:
— И что, он теперь все время будет здесь торчать?
— Да, Тюря, будет. Но ты не обращай на него внимания. Дай лучше сигаретку.
— Возьми, — сказал Тюря, бросая мне на шконку целую пачку «Парламента», — бери всю пачку. А то у меня уже рука устала давать тебе по одной. Потом отдашь.
— Спасибо, — ответил я и, подцепив ногтем, сорвал с пачки тонкую прозрачную ленточку, идущую по кругу.
В это время за моей спиной прозвучал густой голос:
— А ты когда-нибудь слышал такое: «Не судите, да не судимы будете?»
Неторопливо закурив, я положил сигареты на край шконки, поправил подушку и только после этого повернул голову к говорившему.
Это, конечно, был Кадило.
Выпустив струйку дыма, я внимательно рассмотрел огонек сигареты и лениво ответил:
— Слышал. А что?
— Да так, ничего особенного… Но вот ты сейчас и судил и приговорил. И как тебе — ничего? Нормально?
— Нормально, будь уверен, — кивнул я, — не совсем, правда, но — нормально.
— А почему не совсем?
— А потому, Кадило, — ответил я, мечтательно глядя, как дым медленно поднимается к потолку, — что вот если бы я был царем, а еще лучше — каким-нибудь ханом, то сейчас этих обсосов уже сажали бы на кол.
— На кол?
— Ага! Именно на кол. Так что им повезло, что они сидят в совковой тюрьме, а не в какомнибудь средневековом зиндане, и что я не владыка местный, который может их конями разорвать, а всего лишь обыкновенный вор в законе.
— И тебе их не жалко?
— Не-а. Нисколечко. А ты, может, возлюбить их посоветуешь?
— Может, и посоветую.
— Не надо. Бесполезно. А «не судите, и не судимы будете» надо понимать так, что если ты боишься, что тебя за твой суд другие судить будут, тогда сиди себе тихонечко в уголке и не чирикай. А я, Кадило, не боюсь.
Кадило потеребил бороду, хмуро глядя вниз, потом взглянул на меня и снова спросил:
— А такое — «мне отмщение и аз воздам» — слышал?
Я покачал головой и сказал:
— Да ты, Кадило, не спрашивай меня каждый раз, слышал я или нет. Я тебе сразу отвечу — все это я слышал, читал, знаю и помню. И Библия у меня есть. Была то есть. Была до тех пор, пока у меня был дом.
Я вспомнил, при каких обстоятельствах дом перестал у меня быть, и невесело усмехнулся.
— А раз ты все читал и знаешь, то почему же берешь на себя то, что позволено только Богу?
Я посмотрел на Кадило, который сверлил меня недовольным взглядом праведника, на глазах которого произошло вопиющее нарушение заповедей, и, вздохнув, подумал: а стоит ли… Стоит ли говорить с ним об этом всем? Ведь сколько таких разговоров у меня уже было… И все — как об стенку горох. Вот они, православные, порицают, например, каких-нибудь
