Дама Пик

жрец, — мягко возразил я, — вы делаете именно так. Но — другими словами. И вы делаете это исключительно ради власти над другими людьми. Любая религия — система порабощения. Не зря в Библии чуть не на каждой странице повторяется: раб, раб Божий. А ведь раб — это никто. Раб — это вещь. Раб — существо, не имеющее свойства принимать и исполнять решения. Раб не имеет выбора. Раб — скот. Раб, чей бы он ни был, тварь ничтожная и презренная. И не вздумай втирать мне, что рабство может быть сладостным, если только господин правильный. То есть оно, может быть, и сладостно для какого-то раба. А для этого господина тоже сладостно? И ведь раб всегда лукав. Не думал об этом? А ты думал о том, что власть — вещь самодостаточная? Вспомни: ведь ни у Гитлера, ни у Сталина, ни у Ленина, это для простоты я говорю о тех, кто поближе, ни у кого из них не было сундуков с сокровищами. Они в этом не нуждались. Ты говоришь человеку: ляг, и он ложится. Встань — он встает. И все! Больше ничего не надо. Ты говоришь ему: чесать левой рукой правое ухо — смертный грех. Он чешет, и ты тут же укоряешь и пугаешь его так, что ему вешаться хочется. Вот она — власть! А больше ничего и не нужно, тем более если по твоей команде приседают миллионы. А чтобы завоевать и удержать власть, существует много способов, но самый надежный из них называется «разделяй и властвуй».
— Ага, точно, — встрял Тюря, — я слышал!
— Вот видишь, даже Тюря знает об этом, хотя академиев не кончал. Так вот, «разделяй и властвуй» значит — нарушь целостность и, пользуясь слабостью, происходящей из возникшего внутреннего противоречия, властвуй. Натравливание друг на друга людей в мире, в стране, в коллективе, — я оглянулся и добавил: — в камере, например, — самое примитивное, но весьма действенное применение этого способа. Но это все — семечки. Есть в этом деле высший пилотаж. А заключается он в том, чтобы разделить отдельно взятую личность, расколоть человека, расщепить, нарушить его целостность, подло навязав ему абсурдный и невозможный выбор. А далее — властвовать над ним, играя его страхами и надеждами. Власть — самодостаточная игра. И, по моему личному мнению, «бескорыстные» пастыри гораздо хуже и опаснее тех, кто примитивно отжимает у лохов квартиры, заманивая их в секты. А почему — отдельный разговор.
Ошеломленный моей напористой речью, Кадило изумленно уставился на меня, некоторое время молчал и наконец выдал:
— Да тобою Дьявол движет!
— Ну Дьявол так Дьявол, — покладисто ответил я и засмеялся.
А что ему, несчастному, ответить?
Кадило нахмурился и заявил:
— Ты — антихристианин.
— Это у Ницше есть такая книга. «Антихристианин» называется. Читал?
— Нет.
— Выйдешь — почитай. Это я сейчас, считай, просто против шерсти тебя погладил разочек. А вот книжку эту прочтешь, так разорвешь на себе жопу до самого затылка. Вот он, Ницше, — действительно антихристианин.
— А ты-то кем себя считаешь?
— Я-то? Просто человек. Руки, ноги, голова. Душа.
— Ага! А кто тебе душу дал?
— Тот же, кто посылает на землю дождь. Скажи мне, кто посылает на землю дождичек, чтобы клубничка на грядочке выросла?
— Никто не посылает. Что я, в школе не учился, что ли…
— Вот и я говорю… Я, Кадило, не антихристианин. Я просто — не христианин. Разницу улавливаешь?
— Нехристь, что ли?
— Ну, если тебе так удобно, — пожалуйста. Называй, как хочешь, только в печку не суй. Успеется.
— Но ты же крещеный?
— А меня тогда не спрашивали. Сунули в купель — и все дела. А в сознательном возрасте я этого не делал.
— Вот и зря. Окрестился бы, глядишь, и снизошла бы на тебя благодать Божья.
Я вздохнул. Видать, пока я тут распинался, хрящики в его ушах были замкнуты накрепко.
— В общем, пора бы этот разговор заканчивать, — сказал я, — вот только напоследок еще хотелось бы… Ты, Кадило, когда в школе учился, сочинение на тему «За что я люблю образ Павлика Морозова» писал?
— Нет, не писал.
— И я тоже не писал. Молодые мы с тобой. А вот папашка мой, когда еще жив был, рассказывал об этом. Да, когда еще жив был… Ну и как тебе, Кадило, тема? Ничего странного не видишь?
— А что тут странного? Ну, ясное дело, тогда, при советской власти, других тем не было.
— Это понятно. А ловушку видишь?
— Какую еще ловушку?
— Ага. Не видишь, значит. А сам, между прочим, в такие же подлые ловушки людей ловишь.
— Ты это брось, Знахарь, — нахмурился Кадило, — кого это я ловлю? И что это еще за подлые ловушки? Я честный человек!
— В том-то и дело, что честный, — вздохнул я, — я это и сам вижу. Да и другие тоже. Слышь, Тюря, как думаешь, Кадило — честный человек?
Тюря тоже вздохнул:
— Он-то? Кадило — честный… Не то что мы, мазурики…