Дело о пропавшем талисмане

тяжестью своего тела, и, к моему ужасу, массивное кресло не устояло: я упала навзничь, Карпухин на меня, тумба с Вольтером покачнулась, и мраморный философ угодил точно в затылок моему незадачливому соблазнителю. Я охнула и от страха зажмурилась. Счастье, что спинка у кресла была выполнена полукруглой, в форме корыта, иначе я просто бы сломала себе спину или шею.
— Иннокентий Мефодьевич, слезьте с меня, прошу вас, мне тяжело, — колотила я его по спине кулаками, — мне неудобно. Будьте так любезны.
Карпухин молчал, не двигаясь и не реагируя на мои мольбы. Я оказалась в нелепейшем положении.
— О, Боже! Да что с вами? Очнитесь же вы, наконец! — я уже не обращала внимания, что мои вопли могут быть услышаны во всем доме и скоро здесь окажутся свидетели моего падения в прямом и переносном смысле.
Наверняка, зрелище было попросту непристойным: я лежала с поднятыми ногами, юбки задрались, панталоны видны до самой талии, а этот ужасный соблазнитель и пальцем не шевелил, чтобы помочь даме принять подобающее положение.
С превеликими трудностями я стала выбираться из-под Карпухина, но, как это всегда бывает в подобных случаях, не успела — в библиотеку вошел Воронов.
Невольный свидетель моего позора застыл на месте, пораженный, и не знал, куда деваться: то ли выйти, сделав вид, что не заметил столь игривого зрелища, то ли поднять тревогу. Я посмотрела на него умоляюще из-под плеча обездвиженного Карпухина и прохрипела:
— Помогите! Снимите его с меня…
Воронов, сообразив, наконец, что стал свидетелем не простой интрижки, а чего-то другого, более серьезного, бросился к нам, схватил за подмышки молодого человека, не реагирующего на мои понукания, и оттащил его в сторону.
— Аполлинария Лазаревна, голубушка, он что, пытался вас убить или опозорить? — в его устах это прозвучало одинаково серьезно. — Что здесь произошло? Почему Карпухин не двигается?
Мой спаситель подал мне руку, я встала, отряхнула платье и осмотрелась.
— Вот в чем дело! — я указала на бюст философа, закатившийся под стол. — Иннокентий Мефодьевич потерял сознание оттого, что получил Вольтером по голове.
Воронов смотрел на меня непонимающе.
— Простите, что вы сказали? Вы ударили Карпухина томом Вольтера? Что это значит?
— Нет, не книгой. Да вот же, нашла — он под стол закатился! — я нагнулась, достала из-под стола бюст и водрузила его обратно на тумбу. — Молодой человек получил по голове вот этим куском мрамора.
— Это вы его так? За что? Хотя да, я понимаю… — осекся он.
— Ничего вы не понимаете, Аристарх Егорович! — рассердилась я. — Вольтер упал сам: тумба качнулась, и он угодил прямехонько в макушку Карпухина! И знаете: в тот момент я имела большое желание запустить в повесу чем-нибудь тяжелым. Как видите, мое желание исполнилось.
Карпухин, до сих пор лежавший без движения на ковре, пошевелился и застонал. Аристарх Егорович наклонился над ним и осторожно дотронулся до плеча:
— Сударь мой, вы меня слышите? Очнитесь, это я, Воронов. Как вы себя чувствуете?
— Мы… Ма… — мычал несчастный, глядя мутными глазами на Аристарха Егоровича.
— Да у него шишка, Аполлинария Лазаревна! И преогромнейшая — с куриное яйцо. Я немедленно пошлю за льдом, — Воронов вышел, а я присела на ковер и осторожно положила голову несчастного Карпухина себе на колени.
— Потерпите, — сказала я, — сейчас принесут лед, и вам полегчает.
А про себя подумала, сетуя на собственное злорадство: «Бог шельму метит…», — что поделать, мало во мне истинного всепрощения, полагающегося православной.
— Овидий… — хрипло произнес вдруг раненый, не открывая глаз. — Во веки веков… Нет узурпатору! Няня, няня…
«Бредит», — подумала я и промокнула ему лоб, на котором обильно выступил холодный пот.
— Иннокентий Мефодьевич, — я ругнулась про себя, досадуя на длинное имя, — Кеша, очнитесь! Только не умирайте, держитесь! Какой узурпатор, о чем вы? При чем тут Овидий? Это я, Полина…
— Его убили, — жарко зашептал он, с трудом приподнимаясь на локтях, и ее убьют, и тебя убьют, всех убьют! Света мне, света, иллюминации!
— Успокойтесь! Овидий умер давно, он же древний грек, его никто не убивал! А свет я сейчас прибавлю, — мне сейчас было не до тонкостей греко-латинской истории, главное — удержать больного, чтобы еще более не поранился.
Карпухин начал метаться, я с трудом его сдерживала, боясь, чтобы он не нанес себе вреда. А он, не переставая, нес околесицу свистящим от напряжения голосом. Вдруг раненый замер и посмотрел на меня вполне осмысленно:
— Не надо света. Взглянем на трагедию взглядом Шекспира. Прощай, душа моя. Вот туда иди, — он махнул рукой