В занесенном снегом особняке, на холме возле Тригорского, происходит трагедия — при инсценировке сцены дуэли из ‘Евгения Онегина’ падает замертво хозяин дома, собиратель неизвестных рукописей А.С. Пушкина. Что это, убийство или роковая случайность? Кто из присутствующих повинен в этом преступлении? Смерти происходят одна за другой, и вновь Аполлинария Авилова принимается за поиски преступника. Она участвует в спиритическом сеансе, разыскивает тайник, расположенный между небом и землей, и узнает, о чем предупреждал своих потомков император Петр Великий.
Авторы: Врублевская Катерина
Сергей Васильевич всегда восхищался ее голосом и талантом, поэтому и пригласил нас сюда, чтобы мы музицировали в вашу честь…
— Кстати, о музицировании, дорогой Александр Григорьевич, — зловеще произнесла Марина. — Кажется, в контракте, подписанном моим супругом и вами, черным по белому изложено: в случае вашей смерти скрипка Амати, принадлежащая моему мужу, возвращается к нему. Не так ли?
Пурикордов растерялся и обвел глазами присутствующих в гостиной.
— П-простите, Марина Викторовна, не понял вас, что вы имеете в виду? Ведь я еще не умер? Или…
— Нет-нет, ну, зачем же так, г-н Пурикордов, живите сто лет, нам всем на радость. Но я, как прямая наследница моего покойного мужа, хочу вас известить: после вступления завещания Сергея Васильевича в силу, скрипку вам придется вернуть. Мне.
В наступившей тишине Воронов с хрустом разгрыз баранку.
Мне со своего места прекрасно было видно, что Марина клокотала, но выучка, приобретенная в N-ском женском институте, давала еще о себе знать. Внешне хозяйка дома на горе выглядела благопристойно, но кто знал, что твориться у нее в сердце? Иловайская отпила из чашки остывший чай и улыбнулась гостям.
Неожиданно для всех Ольга подняла голову и, глядя молодой мачехе в глаза, четко выговорила:
— Я не позволю вам распоряжаться в доме моего отца до оглашения завещания.
— Не извольте беспокоиться, сударыня. Новое завещание написано в мою пользу, — выпустив эту парфянскую стрелу, Марина резко поднялась со своего места. Лицо ее исказила страдальческая гримаса, она странно всхлипнула и вышла вон из комнаты.
Ольга сидела, не двигаясь, уткнувшись в свою тарелку.
— Если после окончания расследования она не уберется отсюда и не оставит нас всех в покое — не жить ей, — сказала девушка не повышая голоса.
Мы все молчали, ошеломленные столь дикой сценой.
— On a toujours besoin d’ un plus petit que soi,
— пробормотал под нос Пурикордов. Он избегал смотреть нам в глаза. Вероятно, считал, что являлся причиной столь непристойного зрелища.
Воронов тяжело поднялся с места:
— Развлеклись, пора и честь знать. Пойдемте, Елизавета Александровна, отдохнем после обеда. А на сеанс нас позовут. Разрешите откланяться.
Верная супруга беспрекословно последовала за ним. Гиперборейский сосредоточенно пил чай с баранками.
На сердце было неспокойно. Для того, чтобы немного придти в себя, я решила проведать больного Карпухина, поднялась на второй этаж и направилась в его комнату.
Подойдя к двери, я остановилась, не решаясь постучать. Все же он в постели, одинокий мужчина. Но я отбросила сомнения и, постучавшись, осторожно вошла.
Карпухин полусидел в кровати, его голову укутывал платок, придающий ему нелепый вид водевильного султана. Елена Глебовна сидела рядышком и аккуратно кормила его из ложки бульоном. Увидев меня, он отвел в сторону руку доброй самаритянки и попытался стянуть с головы платок.
— Оставьте, — замахала я на него руками. — Не трогайте ничего.
— Там у него компресс, — пояснила Косарева, — шишка уже спадает.
— Как вы себя чувствуете, Иннокентий Мефодьевич? — испытывая чувство вины, спросила я.
— Вашими молитвами, — усмехнулся он, дотронулся до затылка и скривился. — Уже лучше. Елена Глебовна не оставляет меня своими заботами, видите, с ложечки кормит, как младенца. Сейчас агукать начну.
И он смешно зачмокал.
Косарева засуетилась, принялась собирать чашки, ложки, сложила их на поднос и, попрощавшись с нами, вышла.
— Иннокентий Мефодьевич, — начала я, но Карпухин перебил меня.
— Дорогая Аполлинария Лазаревна, — улыбнулся он, — наши родители нехорошо подшутили над нами, дав нам такие длинные, неуклюжие имена. Нет, я ничего не имею против имени Аполлинария, но Полина мне кажется милее и, что важнее всего, — короче. Вы позволите вас так называть? Поверьте, в моей просьбе нет ни грана амикошонства.
— Видите ли… — замялась я. — Хорошо, я согласна. Но на людях продолжайте обращаться ко мне по-прежнему: г-жа Авилова. Я не хочу возбуждать ревность Марины Викторовны. Она и так находится в расстроенных чувствах.
— Договорились, — кивнул он и попросил: — Присядьте ко мне поближе, вот сюда.
Я оглянулась.
— Почему вы оглядываетесь, Полина?
— Ищу, не притаился ли где-нибудь еще бюстик какого-либо философа: Сократа или Жан Жака Руссо. У них обычно головы очень тяжелые. Наверное, мыслей много.
— Ох, — застонал он, вспоминая. — Не надо
