В занесенном снегом особняке, на холме возле Тригорского, происходит трагедия — при инсценировке сцены дуэли из ‘Евгения Онегина’ падает замертво хозяин дома, собиратель неизвестных рукописей А.С. Пушкина. Что это, убийство или роковая случайность? Кто из присутствующих повинен в этом преступлении? Смерти происходят одна за другой, и вновь Аполлинария Авилова принимается за поиски преступника. Она участвует в спиритическом сеансе, разыскивает тайник, расположенный между небом и землей, и узнает, о чем предупреждал своих потомков император Петр Великий.
Авторы: Врублевская Катерина
Чемоданы с реквизитом собирает да духов разговорчивых клянет. Только что проходил мимо его двери — слышал собственными ушами.
— И что они ему отвечают? — усмехнулся Пурикордов. — Как мне кажется, давеча Фердинант Ампелогович был немало настроен против говорящих духов. Неужели он еще не успокоился?
— Что-то вы слишком веселы, Александр Григорьевич, — заметила Перлова. — Не к добру это. Попомните мои слова.
— Виноват, Ангелина Михайловна, это у меня нервическое, — слегка поклонился он. — Неизвестно, кто следующий? Чей жребий выпадет и на кого рок укажет?…
— А где Елена Глебовна? — осторожно спросила я.
— Они с Анфисой обряжают покойницу, а Тимофей снег расчищает у дверей.
— Пойдемте, я покажу вам, во что превратилась комната Иловайских, — предложила я. Со мной согласились — все равно до прибытия крестьян, навстречу которым Тимофей раскапывал аллею, делать было нечего. Мы отправились в разгромленную спальню хозяев дома.
Увидев душераздирающее зрелище, Карпухин присвистнул, Воронов покачал головой, а у Перловой разгорелись глаза.
— Вот это кровать! — ахнула она. — Как же они тут спали?
— На большой кровати, Ангелина Михайловна, выспаться — наука не хитрая. Вы на узенькой попробуйте, да с колдобинами под спиной, — Карпухин обошел кровать и потянул за золоченый шнур с кистями.
Я мысленно обрадовалась, что изменила положение зеркал и теперь никто не догадается, какой ключ они содержат.
Пурикордов подошел поближе и заглянул под полог:
— Знатная штука! Молодец Иловайский, умел жить и радость себе доставлять! Знавал Сергея Васильевича, жуира и куртуазного кавалера, но чтобы такое!.. Как только он эту махину на второй этаж доставил? По частям, наверняка, в комнату заносили.
— Нет, — ответила Ольга, нимало не смущенная комментариями скрипача, — эта кровать здесь стояла, когда папа дом купил. И комод, и вон тот шкаф. Зеркала, к удивлению, целы были, только на балдахин другая материя пошла. Отцу здесь очень понравилось, он не захотел выбрасывать старую мебель и поэтому пригласил краснодеревщиков. Работники все подклеили, отполировали, а новая мебель была приобретена для первого этажа уже новой хозяйкой. А в спальнях все осталось как прежде. И в библиотеке те же шкафы с книгами. Отец только книги докупал да вина в коллекцию. Все хотел мебель обновить, да не судьба. То денег не хватало, то времени. Да, в сущности, и ни к чему это…
Ольга внезапно оборвала себя, словно испуганная собственным красноречием, и отвернулась.
— Интересно, кому дом принадлежал до Сергея Васильевича? — спросила я. — Неужели это правда, что говорил тот дух на спиритическом сеансе?
И я вкратце рассказала Ольге о том, что произошло. Она присела на край кровати и задумчиво произнесла:
— Раньше дом принадлежал барону Шпицбергу, попавшему в опалу еще при Александре Первом. Барон не скрывал своих масонских пристрастий и хвастался в обществе тем, что получил орден — розенкрейцеровский крест.
— Что это за человек? — заинтересовалась я и предложила: — Садитесь, господа, кто где. Делать нам нечего, держаться мы должны вместе, чтобы, не дай Господь, опять кого-нибудь не убили. Лучше пусть нам Ольга Сергеевна историю расскажет. А мы послушаем.
Карпухин поднес стулья, мы отряхнули с них пух от подушек, и Ольга продолжила:
— Эту историю мне прочитал отец. Она была написана по-французски владельцем этого дома. После возвращения барона из Парижа, где он прожил много лет вдали от родины, знакомые стали называть его магом и чернокнижником — он сильно изменился и внешне, и в помыслах: сумрачный, в черной одежде, всегда с толстым фолиантом подмышкой. И этому были особые причины.
В Париже барон вращался в самом великосветском обществе. Однажды писатель Шатобриан, у которого молодой барон исполнял обязанности писца, взял его с собой к некой гадалке по имени Барбара Круденер.
Та жила на улице Фобур-Сент-Оноре, в доме № 35, с большим запущенным садом. Она прекрасно говорила по-русски и по-французски, была интересной собеседницей, и у нее собиралось изысканное общество: герцог де ла Тремуай, мадам Рекамье и прочие. Увидев юного барона, гадалка заинтересовалась им и нагадала ему: если он выстроит дом, в котором будет жить один и видеть людей лишь раз в четыре года, в свой день рождения, то проживет двести лет. Родился барон в день святого Касьяна, двадцать девятого февраля, потому и назван был Кассианом — его предки еще при Екатерине Второй перешли из лютеранства в православие. Ему понравился такой счет: сколько бы он ни прожил на свете, каждый день рождения будет считаться за год.
