Дело о рубинах царицы Савской

моря. А потом к власти пришел Менелик. Сначала нас в море остановила итальянская канонерка, а потом Менелик призвал нас к себе — очень ему не по нраву разрешение негуса Иоанна. Мы уже было собрались к нему, но на рынке в Дебре-Берхан услышали о готовящейся казни, поэтому решили повременить с визитом и сначала спасти тебя, а уж потом и к негусу можно на прием.
— Понятно, — кивнул Малькамо. — Вы рисковали, и я рад, что вы решились на эту вылазку. Вот только жаль Абебо, он очень плохо выглядит.
— Я делаю все возможное, — вступил в разговор Нестеров, — но рана очень тяжелая. Лихорадит его.
Из дальнего угла вылез Вохряков и склонился перед Малькамо:
— Мое почтение, ваше высочество, позвольте поздравить вас с исполнением божественной справедливости — вашим освобождением от неминуемой смерти.
— Вот только вы, Порфирий Григорьевич, не имеете к этому никакого отношения, — скривился Головнин. — Дама вместо вас поскакала, да еще Нестерова спасла. Стыдно вам должно быть.
— Я фигура государственная! — взизгнул Вохряков.
— А вот если государственная, так и ведите себя по- государственному, а не как глиста бесхребетная.
— Да как вы смеете?! — опять вспыхнул Вохряков.
— Ох, да подите вы прочь! Просто вы, действительно, нужны нам, пока от Менелика не выйдем, а уж после того я побрезгую плюнуть в вашу сторону!
— Господа, господа, утихомирьтесь, не до этого нам. Нужно думать о том, как и когда предстать перед Менеликом. А для этого надо въехать на постоялый двор, чтобы соглядатаи негуса знали: в город въехала российская делегация, и доложили бы ему это известие.
— Как вы думаете, нас не узнают? — спросил Нестеров.
— Не думаю. Тем более, что мы должны сделать это немедленно. Дрова надо прятать в лесу. Поэтому нам лучше всего быть на виду, а не отсиживаться в этой пещере, которая хоть и удобное убежище, но не думаю, что слишком надежное для столь большой компании, как наша. Да еще с лошадьми.
— Но что делать с раненым?
— У него есть родственники в Дебре-Берхан, — ответил Малькамо. — Дайте нам одну лошадь, надо отвезти Абебо.
Тут Абебо что-то сказал. Малькамо выслушал и повернулся ко второму товарищу.
— Мулё, останешься с Абебо пока он не выздоровеет. Вот только кто вернет лошадь обратно?
— Так… — Аршинов долго не раздумывал. — Али, собирайся, поедешь в Дебре-Берхан, потом приведешь лошадь назад. Малькамо, ты наденешь одежду Али, будешь моим слугой, пока не спрячемся в гостинице. А вы, господа, оттирайте ваксу с лиц и переодевайтесь в цивильное платье. Пусть видят, что русские идут!

Испорченный саквояж. Расследование. Торжественная делегация. Самовар и другие подарки. Менелик Второй, Негус негест. Переговоры. Побоище. Плен. Что делал Монте-Кристо? Ночная прогулка. Встреча наедине. Полина обещает помочь. Итальянские насильники. Подкоп. Освобождение.
Я взяла в руки саквояж и вскрикнула: он был безнадежно испорчен — поперек шел большой надрез, из которого вывалилась половина моего носильного платья. Замок на саквояже оказался неповрежденным.
— Агриппина! — закричала я что есть мочи. — Что это?!
На мой крик прибежали все, находящиеся в пещере. Агриппина, увидев изуродованный саквояж, упала на колени, и завопила:
— Не виновата я, матушка! Не знаю, как вышло.
— Не ври мне, Агриппина, — погрозила я ей. — Если не ты, то кто же ко мне в саквояж залезть хотел? Порфирий Григорьевич?
— Вы, мадам Авилова, говорите, да не заговаривайтесь! — выступил вперед Вохряков. — Да что это получается? Кто меня только не обвинял за последнее время?
— Пока ясно только одно: саквояж взрезан и изрядно испорчен, — произнес Головнин. — А как это сделано и чем, сейчас глянем.
Не выпуская изо рта трубки, Лев Платонович покрутил саквояж, тщательно прощупав края надреза.
— Нож. Я было подумал, что за острый край его зацепило. Так нет, не камень. Такой ровный надрез даст только хороший нож. Кожа добротная, ее с размаху не возьмешь.
— Агриппина! — рявкнул Аршинов. — А ну рассказывай, подлая твоя душа, что ты искала у Аполлинарии Лазаревны? Своровать хотела? Признавайся!
Несчастная женщина от страха упала на колени и принялась мелко креститься. Ее лицо выражало такой ужас, что мне даже стало ее жаль, но, вспомнив, во что превратился мой саквояж, я задавила в себе жалость.
— Говоришь, не ты? А кто тогда? Он? — Аршинов ткнул пальцем в сторону Вохрякова.
Тот возмутился в очередной раз.
— Позвольте! Я вообще все время спал и не желаю иметь к этому делу никакого отношения!