Дело о рубинах царицы Савской

крик. Он несся с разных сторон, отражаясь от высоких стен, дробился на части и мы не знали, куда бежать.
— Сюда, все сюда! — закричал Сапаров.
При входе в ущелье, в узкой ложбинке лежал Прохор. Над ним выла Агриппина. Она рвала на себе волосы и била кулаком в грудь. Мы подошли поближе. В груди Прохора торчал нож.
Нестеров наклонился над телом и потянул за нож, которым был заколот Прохор. Нож имел странную трехгранную форму и был светло-желтого цвета там, где его не окрасила кровь несчастного парня.
— Что это? — обомлев, спросила я.
— Абиссинский обсидиановый нож, — хмуро ответил Аршинов. — Часто используется в ритуальных культах у племен, не принявших православие.
— Но откуда тут взялся убийца и чего он хотел? — спросил Головнин. — Агриппина, ты можешь ответить?
Тем временем прибежали послушники и, осторожно подняв тело, отнесли его в монастырь.
— Рассказывай! — приказал девушке Аршинов, когда она немного успокоилась.
— Ну… Это самое…
— Не мычи! Как ты оказалась тут? Зачем из кельи втихую выходила?
Григорий сидел на камне, обхватив голову руками, и раскачивался от душевной боли из стороны в сторону. Сапаров злобно сверкал белками глаз, глядя на Агриппину.
Мне пришлось вмешаться.
— Николай Иванович, не пугайте девушку. Агриппина, скажи, почему ты меня не разбудила, а сама вышла из кельи?
— Да по нужде, барыня, — ответила она смущенно. — Во двор вышла. Зачем вас будить? Так впотьмах, без свечки, и пошла себе.
— А что дальше было?
— Прохор стоял, курил. Подошел ко мне, мы стали разговаривать, — при этих словах Сапаров схватился за кинжал, висящий на боку.
— И что было дальше?
— Мне неудобно было при нем. Поэтому я сказала, чтобы стоял и курил дальше, а сама пошла за угол. И там на меня напали двое эфиопов.
— Как они выглядели?
— Сами в белом, а лица черные, только зубы светятся. Жилистые такие. Я как закричу: «Проша!», он бросился мне на помощь, и тут его один эфиоп и заколол.
— Вот так сразу?
— Ну да! Один меня держал крепко, второй за углом спрятался и нож выставил. Прохор и напоролся со всего размаху.
— И что потом было?
— Убежали они.
— Куда?
— Не знаю, я сразу над Прошей склонилась, а когда поняла, что он мертвый, так закричала.
— Не получается, — сказал молчавший до сих пор Головнин.
— Почему?
— Аполлинария Лазаревна, — повернулся ко мне Головнин, — когда вы проснулись?
— Рассвет уже занялся.
— Хорошо. А Агриппина проснулась до рассвета. И во двор вышла в темноте, по ее рассказу. А закричала только что, когда солнце уже выглянуло из-за гор. Что она делала все это время?
— Они тебя снасильничали? — рванулся к ней Сапаров.
Несчастная девушка отшатнулась, закрыла лицо руками и зарыдала во весь голос. Я принялась ее успокаивать.
— Мы найдем их, найдем и убьем. Успокойся, ты жива-здорова. Жаль Прохора, но ты не виновата. Он сам вышел из кельи. Бог распорядился, что поделаешь?
Сапаров презрительно плюнул и отвернулся. Григорий сидел все так же отрешенно, закрыв голову руками.
Во двор вышел Аниба Лабраг.
— Монахи обрядили вашего друга.
Мы вошли в большую комнату, не меньше трапезной. Прохор лежал на каменном столе. Лицо его выглядело умиротворенным. Автоном читал молитвы, горели свечи. Я перекрестилась. Малькамо, стоявший рядом со мной, повторил мой жест.
— По нашим обычаям хоронить надо до захода солнца, — сказал Аниба Лабраг. — Жарко.
Могилу вырыли на небольшом кладбище близ монастыря. Там уже покоились несколько монахов. Григорий собственноручно установил крест с косой перекладиной. Автоном без устали читал молитвы.
— Пора нам, братцы, — сказал Аршинов. — Тяжело, но надо. Потом подтолкнул Али вперед. — Ты останешься здесь, и будешь ждать нашего возвращения. Дорога очень опасная, а я не хочу тебя потерять.
Али не сказал ни слова, только кивнул и отошел в сторону. Я подивилась послушанию паренька.
Монахи вышли с нами проститься. Я приблизилась к Анибе Лабрагу:
— Благословите меня, батюшка.
Он положил сухую ладонь мне на голову и вместо благословения тихо произнес:
— Скажи своим друзьям, чтобы не держали зла на моих соплеменников. Они не убивали вашего человека.
— Как? — я даже подняла низко опущенную голову и удивленно посмотрела на старика. Не путает ли он? Ведь обсидиановый нож доказывал обратное!
— Когда мы обмывали покойника, то стало понятно: смертельная рана нанесена плоским железным ножом, а не трехгранным обсидиановым. Его просто потом вложили в рану. Кто — не знаю… Я не хочу сейчас об этом говорить всем и вслух — еще не поверят, но ты должна