Дело о рубинах царицы Савской

что меня вполне устраивало.
Где же Малькамо? В какую палатку его увели? И, может, ее уже скатали, а принц сейчас далеко? Затея оказалась невыполнимой. Тогда надо пробираться обратно, в монастырь, где под толстыми стенами укрылись мои друзья.
Еще меня беспокоила мысль об Аршинове: где он, что с ним; но если о Малькамо я знала хоть что-то, что вчера вечером он был жив, то об Аршинове я не знала ничего, и это меня угнетало больше всего.
И я побрела в сторону невысокого холма, у подножия которого стоял монастырь. Вчера на лошади мы с Малькамо добрались сюда за четверть часа, а пешком мне понадобится не более двух часов при хорошем раскладе.
Моим чаяниям не суждено было сбыться. С двух сторон на меня неслись всадники, и я уже представила себя под копытами их лошадей. Но мне совершенно не хотелось оказаться раздавленной в чужой сече, поэтому я стремглав побежала в сторону и спряталась за большим валуном. Хоть какая, но защита.
А битва продолжалась: с резкими гортанными криками абиссинцы нападали друг на друга, рубились короткими мечами, пинали пятками лошадей, отчего те вставали на дыбы и отчаянно ржали. Я выглядывала из-за валуна, пытаясь высмотреть знакомые лица, но в поднявшейся пыли ничего не было видно.
Вдруг позади себя я услышала стон: к моему убежищу приближался серый ослик. На нем полусидел человек со стрелой в груди. Человек все время запрокидывался на правую сторону и от этого ослик шел не прямо, а кругами.
Я выскочила из своего убежища, подбежала к ослику, схватила его под уздцы и втянула за валун. Животное прядало ушами и от страха отчаянно сопротивлялось.
Человек сидел на осле, низко опустив голову. Из правой лопатки торчала стрела. Накидка от солнца закрывала лицо и плечи. Он хрипел.
Дотронувшись до него, я спросила на амхарском:
— Кто ты?
Он не ответил. Тогда я осторожно взяла его за подбородок и заглянула в лицо. И ахнула. Передо мной был Савелий Христофорович Маслоедов, брат Агриппины.
Раскрыв саквояж Нестерова, я достала склянку с нашатырным спиртом и поднесла раненому под нос. Он скривился и открыл глаза.
— Больно…
— Потерпите, Савелий, бой кончится, и я вас в монастырь отвезу. А там доктор. Вылечат вас.
— Не вылечат. Кончаюсь я. Спустите меня, барыня, с осла.
Ухватив Маслоедова за подмышки, я спустила его на землю и уложила в тени под валуном. Он лежал на боку, так как стрела не давала ему другой возможности. Изо рта тоненькой струйкой бежала кровь.
— Быть мне в аду. Не причастился, не соборовался, — прошептал он. — Да и за грехи мои тяжкие меня на том свете не пожалуют.
— Лежите, лежите, вам вредно разговаривать.
— Нет уж, барыня, не могу я с собой в могилу унести. Лучше я вам расскажу. А вы, как в церковь попадете, поставьте за меня свечку.
— Ну, хорошо, — согласилась я. — рассказывайте. Все равно, пока не ускачут, нам пройти не дадут.
Маслоедов задыхался, язык у него заплетался, он часто перескакивал в своем повествовании, но кое-что мне удалось понять.
Маслоедовы родом с Брянщины, из села Супонево. Село расположено вокруг Свенского монастыря, а неподалеку стоят еще две каменные церкви, построенные по велению самого Ивана Грозного. Петр Великий не раз бывал в монастыре: здесь узнал он об измене Мазепы, здесь останавливался после Полтавской победы. Для него был выстроен отдельный домик, а рядом с монастырем и ныне стоит «дуб Петра Великого» в три обхвата.
Маслоедову посчастливилось стать смотрителем домика. Он топил печь, натирал полы, пускал посетителей-богомольцев, пришедших поклониться не только чудотворной иконе Свенской Богоматери, но и великому царю.
Однажды в домике появились два монаха, загорелые дочерна. Савелий узнал, что их зовут Антоний и Феодосий, и что они прибыли из далекой страны Абиссинии. Монахи привезли с собой книги на диковинном языке, странные предметы черного дерева и одежду из тонкой кисеи. Настоятель монастыря, архимандрит Софроний, повелел выделить для этих вещей одну из комнат петровского домика, так как не был уверен в благости привезенного и не хотел допускать их в обитель.
Монахи ежедневно бывали в «кабинете» — так они нарекли эту комнату. Они составляли словарь, писали отчет о своем пребывании в Абиссинии и не замечали Маслоедова, тенью шмыгавшего из комнаты в комнату. Он был для них такой же деталью интерьера, как трубка Петра Первого или портрет арапа Ганнибала на стене.
Савелий оказался способным к языкам. Он улавливал слова, произнесенные на амхарском, а когда монахи уходили в обитель, то раскрывал их тетради и читал записи, сделанные на двух языках.
Однажды он прочел о рубинах. Антоний и Феодосий сопровождали Иоанна в время его