Дело о рубинах царицы Савской

может угрожать опасность, ведь никто не поручится за новоиспеченного негуса. Как же ответить? Сказать, что мы отдадим ему корону, не скажу, так как нам дорога судьба колонии. Да и Аршинов уже сообщил Малькамо об этом. Прямо ответить, что после того, как найдем рубины, его помощь будет не нужна, и он может отправляться на все четыре стороны, я тоже не могу.
Юноша понял мои сомнения. Ласково взяв мою руку, он произнес:
— Полин, я понимаю. Я уже давно задумываюсь над тем, что мне предстоит в этой жизни. Вы были для меня хорошими друзьями, я рад, что познакомился с русскими. А ты… Ты несравненная женщина, Полин! Я не встречал таких.
— Много ли ты вообще встречал женщин, Малькамо? — я попыталась охладить пыл взволнованного юноши.
— Ты права, — он понурил голову, — не встречал. И не встречу. Ты будешь жить в колонии?
Его глаза загорелись надеждой.
— Нет, Малькамо, к сожалению, мне придется вернуться на родину. Но я буду тебя вспоминать.
— Разве этого достаточно?
Вместо ответа я потянулась к нему и потерлась носом о его нос. Он обнял меня, прижался щекой к моей щеке, и мы стояли так на берегу, не в силах разжать объятья. Мне было тепло и хорошо с ним. От Малькамо исходил еле слышный запах абиссинских пряностей, кажется, корицы и мускатного ореха.
— Тебя кто-то ждет в России? — прошептал он мне на ухо?
— Отец…
— У него своя жизнь, а ты уже взрослая женщина. У наших женщин в твои годы уже по несколько детей.
— Я вдова, Малькамо, поэтому у меня нет детей. Мой муж умер слишком рано, а до этого мы нечасто виделись — он путешествовал по всему свету. Бывал и в ваших краях.
— Как странно… Я ничего о тебе не знаю. Кто ты, о чем думаешь, на что надеешься?
— Обычная женщина, живу самой обыкновенной жизнью, просто иногда попадаю в передряги из-за своего любопытного носа. И, конечно же, хочу счастья.
— Скажи, Полин, ты очень скучаешь по отцу? Могла бы ты написать ему, что задерживаешься тут? Он бы понял и пожелал тебе счастья.
Я покачала головой:
— Нет, Малькамо, не могу, не проси. Я должна буду вернуться.
— А если… а если я предложу тебе стать моей женой?! — запальчиво выкрикнул он. — Ты согласишься.
Отстранив от себя его руки, я произнесла:
— Ну, что ты, мой хороший? Какая из меня абиссинская жена? Я инджеру готовить не могу, да и шамму не ношу.
— Научиться готовить инджеру дело нехитрое, да и шамма тебе к лицу. А вот то, что ты отказываешься… Был бы я негусом — не отказалась бы, — его лицо помрачнело. — Да и цвет кожи у меня неподходящий.
— Прекрати, какая разница, ты негус или нет? Для меня твое предложение словно с неба упало. Я не могу так сразу решиться на изменение своей жизни.
Малькамо отошел на шаг:
— Смотри, наш катамаран возвращается, — произнес он ничего не выражающим голосом.
— И действительно, возвращается! Побежали им навстречу! — я была рада закончить этот тягостный для себя разговор.

Катамаран оказался выше всяких похвал. Он не тонул, его не перекашивало, узлы держались крепко. Мои товарищи наловили кучу рыбы, Агриппина с помощниками почистила ее, испекла в углях и мы славно поужинали. Аршинов назначил на утро сплав по Голубому Нилу.
В эту ночь мне не спалось. Я лежала и смотрела на звезды величиной с кулак. В голове неотвязно бились мысли: «Боже мой, зачем я здесь? Куда я стремлюсь? Чего хочу достигнуть?» Ведь это неверно, что я отправилась в путешествие только из-за тетушкиного наследства. Я хотела прожить жизнью своего покойного мужа, побывать в местах, где был он, почувствовать то, что чувствовал он, и даже, как ревностная христианка, перенести те тяготы, которые перенес он. Кроме того, я делаю благое дело: помогаю колонии выжить. Но почему в душе такая тоска? Почему все вокруг стало ненужным и досадным? Потому что юноша с шоколадным цветом кожи признался мне в любви?
В том-то и дело, что не признался. Предложил стать женой, но не сказал, что любит. Жена — суть явление династическое, родоплеменное, предмет гордости и вещь в хозяйстве. А я не вещь! Я жажду любви!
Аполлинария, не смеши сама себя! Чьей ты жаждешь любви? Человека, чей образ мыслей и жизненный уклад весьма далек от твоего? Который никогда не говорил по-русски, не катался на санках, и не говел перед Пасхой. Да разве это важно? Важно, еще как важно! А если он приедет ко мне в N-ск? Мне безразлично, что будет говорить Елизавета Павловна, наша губернская «княгиня Марья Алексевна». Мне важно то, что будет чувствовать он, Малькамо. А вдруг ему не понравится у меня? Хотя почему его должна удивить и оттолкнуть российская действительность? Учился же он во французском монастыре, значит, видел снег. Хотя какой у них