Дело о рубинах царицы Савской

сам не мог его снять, так как в левой руке он держал сундучок, покрытый грязью и нечистотами. Да и сам он выглядел не лучше — белая шамма, испачканная кровью, теперь вся была покрыта зеленой дурнопахнущей слизью.
Подскочив к нему, я содрала крокодильчика с пальца и выкинула в сторону. Малькамо охнул и засунул палец в рот.
— Это? — закричал Аршинов.
Малькамо лишь кивнул, не вынимая палец изо рта, и протянул сундучок дрожащему от нетерпения казаку.
Аршинов принял дар с благоговением. Мы столпились вокруг него, а он медлил: протирал сундучок от грязи, поглаживал, вычищал все прорези и завитки на крышке.
Наконец, замочек щелкнул, и нашим взорам предстала изумительная картина: на золотой парче лежала диадема царицы Савской. Четыре крупных рубина, ограненные кабошоном, были обрамлены сеточкой из золота и серебра. По краю диадему украшала россыпь более мелких рубинов и бриллиантов. Многочисленные завитки и ажурные листья складывались в национальный абиссинский орнамент, знакомый мне по росписям церквей, которые мы посещали во время путешествия.
Николай Иванович бережно ощупывал корону, словно лаская ее кончиками пальцев. И вдруг, сделав незаметное движение, он раскрыл оплетку рубина и вытащил кабошон.
— Смотрите, а ведь корона-то с секретом! — воскликнул он.
Все четыре камня легко вынимались и вкладывались обратно. Без оправы они напоминали глаза, налитые кровью.
Что-то в короне показалось мне знакомым. Более того, во мне крепла уверенность, что я уже видела нечто подобное.
— Очи херувимов! — воскликнула я.
— Что? — не поняли мои спутники.
— В пергаменте Фасиля Агонафера написано о глазах херувимов. Вот они — глаза.
— А сами херувимы — на ковчеге, — заключил Аршинов. — Думаю, что ваша догадка верна, Аполлинария Лазаревна.
Я мучительно размышляла, стараясь вспомнить что-то, связанное с этой короной. Но нить мысли ускользала. Мои размышления прервали:
— Малькамо, а ну-ка надень корону, хотим посмотреть как она на тебе, — предложил Аршинов, протягивая ее юноше.
Тот попятился:
— Нет, нет, я не готов. Потом… На церемонии…
— Эх, братец, — вздохнул Аршинов, — Развел, понимаешь, тут церемонии. Ведь церемонии с твоим участием может и не быть. Разве не знаешь, что эта корона обещана Менелику?
— Пусть Полин примерит, — предложил Малькамо. — Я хочу посмотреть, идет ли она ей.
Он выразил мое первое затаенное желание. Вторым было найти зеркало.
— Сейчас, сейчас, — засуетился Нестеров, распаковывая свою «Фотосферу». Вас надо запечатлеть, Аполлинария Лазаревна, в-всенепременно!
Ломаться я не стала. Наклонив голову, я позволила Малькамо увенчать меня драгоценностью. Мужчины охнули. Даже в глазах сумрачного Георгия появилось одобрение.
— Как вам идет, Аполлинария Лазаревна! — воскликнул Нестеров. — Вы просто созданы носить драгоценности.
— Эх, почему мы не на балу? — вздохнул Головнин.
А Малькамо ничего не сказал. Он просто не сводил с меня восхищенного взгляда.
— Зеркало… — простонала я в отчаянии.
— Идем к воде, — сказал он.
— А крокодилы не выпрыгнут?
— Я обещаю, не будет.
Мы подошли к реке. Водная гладь чуть рябила, но я увидела себя в диадеме. Наверное, есть во мне что-то от Нарцисса — я не могла отвести глаз: из воды на меня смотрела царица. Я вглядывалась в отражение, и тут поняла, что отражение мне напоминает — это историю мне рассказала тетушка, Мария Игнатьевна Рамзина, статская советница, по чьей воле я и оказалась на далеких берегах Голубого Нила.
Года четыре тому назад газеты заполнил великосветский скандал: роскошный бонвиван, светский лев Великий князь Михаил Михайлович, внук государя Николая, влюбился. И в кого? В Софью Николаевну Меренберг, дочь Натальи Александровны Пушкиной, младшей дочери поэта, и принца Николая Вильгельма Нассауского. Ее мать, вылитая лицом в своего отца, великого поэта, была несчастна первым браком. Ей было всего шестнадцать, когда она без памяти влюбилась в Михаила Дубельта, карточного игрока, мота и драчуна. Он стрелялся на дуэлях, ночи напролет играл в карты, проигрывая огромные суммы, и приходил в ярость по ничтожному поводу. Наталья Николаевна была категорически против этого брака, более того, отец возлюбленного дочери, шеф Тайной полиции, немало насолил поэту Пушкину. Но упрямица дочь настояла и вышла замуж за своего «обожаемого Мишеньку».
Как и следовало ожидать, брак получился неудачным. Дубельт продолжал кутить, пьянствовать и даже поднимал руку на жену. Кроме того, он проиграл в карты ее приданое, и бешено ревновал, хотя сам не был особо верным супругом. Наталья Александровна