Дело о рубинах царицы Савской

терпела долго. Один за другим родились трое детей, и когда пьяный муж набросился с кулаками на старшего ребенка, несчастная женщина уехала в деревню и подала на развод.
По тем временам это был поступок неслыханной дерзости! Если уж в наш просвещенный век развод до сих пор становится предметом оживленных пересудов, несмотря на движение женщин, борющихся за свои права, то что говорить о прошлом времени? Наталья Александровна с трудом выправила себе вид на отдельное жительство. Она ждала четыре года, пока ее бумаги ходили по инстанциям, и дождалась: она получила долгожданный развод.
Ей надо было немного отдохнуть и прийти в себя, поэтому, вручив детей матери, она отправилась в Германию на воды.
На водах появление русской красавицы, дочери прославленного отца, да еще разведенной, что придавало особую пикантность ее образу, произвело фурор. За ней стали увиваться местные светские львы, но она ни на кого не обращала внимания: была молчалива и задумчива.
Такой ее и увидел принц Николай Вильгельм Нассауский. Увидел и остался у ее ног. Он не слушал, что ему говорили о репутации разведенной русской, он отмахивался от предостережений, он влюбился. И так сильно, что немедля попросил руки тридцатилетней Натальи Александровны.
Их любовь была взаимной и перетерпела многие невзгоды: ее, как разведенку некоролевской крови, не пустили в династию герцогов Нассау, от них на многие годы отвернулся свет, но это им не мешало, супруги любили друг друга.
От этого брака родилась дочь Софья, которая, как утверждали видевшие ее, затмила мать красотой и привлекательностью. Она была так хороша, что на первом балу, на котором она выступила дебютанткой, она получила семь предложений руки и сердца.
Но она ждала принца. Такого же настоящего, как ее отец. Софья, несмотря на молодость и незрелость, была довольно-таки тщеславной девушкой, и то, что ее мать не приняли в семью отца, больно ранило ее сердце.
И дождалась! Великий князь Михаил Михайлович Романов, внук царя Николая, полюбил ее всем сердцем. И попросил ее в знак ее расположения самой выбрать тот подарок, который она хочет.
К вящему изумлению Великого князя Софья попросила корону. И не простую, а такую, о которой слышала в детстве, когда мать, Наталья Александровна, рассказывала ей на ночь сказки. Причем в ткань сказки вплетались и воспоминания ее бабушки, Натальи Николаевны Гончаровой, и стихи деда. В корону червленого золота с серебром были искусно вделаны яхонты и диаманты.

И носила ее черная королева.
По описаниям невесты Великий князь заказал корону у поставщика двора его Императорского Величества фирмы «К. Э. Болин». Она была тонкой ажурной работы, в переплетеньях золотых и серебряных нитей покоились рубины и бриллианты.
Софья с радостью дала согласие на брак, но тут ее отец, принц Вильгельм Нассауский получил срочную депешу от ныне здравствующего императора Александра. Его Величество писал: «Этот брак, заключенный наперекор законам нашей страны, требующих моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный и не имевший места».
Что было дальше, я не знаю. Тетушка покинула Петербург — источник великосветских сплетен и скандалов, и единственное, что она могла добавить, что жених с невестой были хотя и подавлены, но настроены весьма решительно…

С трудом оторвавшись от созерцания своего изображения в водной глади я повернулась к спутникам. Они стояли и смотрели на меня. Наконец, Аршинов прервал молчание:
— Да… Хороша Аполлинария Лазаревна! Даже жалко такую красоту отдавать.
— Вы, Николай Иванович, рассуждаете, как Иван-царевич, который не захотел отдавать Василису Прекрасную старому царю. А придется, — усмехнулась я, снимая с головы корону.
— Это правда, — кивнул он, — не хочется. А надо. И что делать — ума не приложу. Такую красоту узурпатору да своими руками нести!
— Давайте божьего человека спросим, — тихо сказал Малькамо.
В последнее время я стала замечать, что Малькамо много времени проводил с Автономом. Как они общались — сие мне неведомо. Автоном не знал французского, а абиссинец — русского. Но они вместе молились, отбивали поклоны, а повечерам на привале сидели и шептались о чем-то, понятном только им двоим.
— Автоном, брат наш, скажи, что нам делать? Отдавать корону Менелику или повременить? — Аршинов смущенно переступал с ноги на ногу. Чувство долга в нем боролось с крестьянской жадностью.
Монах нахмурился, почесал бороду и изрек:
— Аще сребро, еже обретохом во вретищах наших, возвратихом к тебе от земли Ханаани,