Дело о рубинах царицы Савской

како быхом украли из дому господина твоего сребро или злато?

— Что он сказал, Полин? — спросил меня Малькамо, внимательно вслушиваясь в непонятные речи Автонома.
Я перевела ему фразу из Библии. Малькамо удивился:
— Почему наш брат считает, что мы украли корону? Что он имеет в виду?
Но как ни тормошил Аршинов упрямого монаха, тот больше не произнес ни слова.
— Приказываю, — решительно произнес Аршинов. — Сейчас ужинаем печеными крокодильими хвостами, ложимся спать. Старики идут домой и завтра на рассвете приходят с подмогой: надо забрать тело Григория и похоронить по православному обычаю. Малькамо, переведи.
Старики кивнули и отправились восвояси. Юноша объяснил, что завтра они вернутся с жителями деревни — ведь для тех крокодилы тоже отменная добыча.
Головнин с Сапаровым вырыли яму, набросали туда хвороста. Отрезанные хвосты обмазали глиной, положили на тлеющие угли и присыпали сверху. Ждать пришлось недолго.
Крокодилятина оказалась вкусной и сочной. Она пахла дымом и вкусом напоминала телятину. За ужином поминали Григория и Прохора, жалели их родителей. Головнин прочищал свой винчестер, Нестеров сокрушался по поводу потери медицинского сундучка, а Автоном беззвучно молился.
Сундучок стоял возле Аршинова и тот время от времени любовно поглаживал его рукой, надеясь, что вот уж теперь все горести закончатся, и колония обретет законное право находиться на абиссинской земле.
Потом легли спать. За длинный день много случилось всего: и ужасного, и радостного. Все устали и заснули, как только растянулись на жестких тростниковых подстилках.
Я лежала и смотрела на звездное небо. Так как я слегка близорука, то звезды расплывались, становились большими, как бублики из пекарни на Моховой. Нам в институт их приносила толстая булочница в бязевом переднике. У нее в руках была корзина, накрытая чистой тряпицей, она откидывала ткань, и запах свежей сдобы наполнял дортуар, холодный и промозглый. Ах, как приятно было, торопясь, протянуть ей две копейки, схватить бублик и отойти в сторонку, чтобы полакомиться. Не могла же приличная девушка вцепляться зубами в выпечку на виду у остальных! И почему я подумала о бубликах? Наверное, давно не ела обыкновенного хлеба. Да что там хлеба? Инджеры, и той не видать…
Разбудил меня толчок в бок.
— Полин, Полин, проснись! — я повернулась и испугалась: в темноте на меня смотрел Малькамо, и я видела лишь белки глаз и блестевшие зубы.
— Что случилось, Малькамо? — удивилась я.
— Мне нужно сказать тебе что-то важное. Не здесь. Пойдем отсюда.
— Куда?
— Не хочу, чтобы нас кто-нибудь невольно услышал.
Поднявшись со своего ложа, я пошла за Малькамо, недоумевая, что же ему надо? Мы отошли на расстояние около пятидесяти шагов и остановились возле большого камня.
— Садись, — предложил он мне. Я послушно села. — Прошу тебя, то, о чем я тебе расскажу, должно остаться между нами. Обещаешь?
Мне стало неприятно. Я никогда ничего не скрывала от Аршинова, так как он мой друг и начальник экспедиции. А вдруг то, что скажет мне Малькамо, настолько важно, что это следует передать Николаю Ивановичу? Нет, на это я пойти не могу. Так и ответила юноше. Он понурился.
— Ладно, все равно без твоей помощи я не справлюсь. Дело в том, что я долго беседовал с Автономом. И он мне поведал: то, что вы собираетесь делать — это неправильно и не по-божески.
— Что именно?
— Отдать Менелику корону моей прародительницы. Нехорошо это.
Я задумалась. Интересно, на каком языке общались Малькамо и Автоном, и почему Автоном против создания колонии? Ведь без отданных Менелику рубинов колонии просто не будет — это плата за ее существование!
— Как ты понял, что он тебе сказал? — спросила я.
— Душой. Он говорил, молился, я вникал. И понял. Для этого совсем не надо знать язык, достаточно чувствовать сердцем.
— И твое сердце поведало тебе, что короновать надо тебя, а не Менелика? И что тогда будет с нашей колонией? Ты понимаешь, что ставишь под удар сотни наших людей?
— Отдав Менелику корону, я ставлю под удар миллионы моих людей, потому что они будут вынуждены законно подчиниться узурпатору! — Малькамо сделал ударение на слове «моих».
— Я вынуждена передать наш разговор Аршинову, — я поднялась с камня.
— Подожди, — он схватил меня за руку, — ты что, подумала, что я хочу короноваться?
— А что еще прикажешь думать? — возразила я.
— Ты не так поняла, Полин! — Малькамо умоляюще посмотрел на меня и молитвенно сложил ладони. — Да, я не хочу отдавать корону Менелику, но и короноваться, чтобы стать негусом, мне тоже не надо.