Дело о рубинах царицы Савской

в том, что в палатке хранился настоящий ковчег, у меня не было.
— Что будем делать, господа? — спросил Аршинов на нашем импровизированном «совете в Филях», когда мы в полной темноте собрались в нашей палатке.
— Мы на финише, Николай Иванович, — резонно заметил Головнин. — Неужели отступать? Ни за что!
— Столько времени и сил потрачено! Наши товарищи жизни положили и все напрасно? — добавил Нестеров.
— Но там же караул! Да и люди кругом. Как добраться до ковчега?
Тут совершенно дикая мысль пришла ко мне в голову.
— Малькамо, — обратилась я к юноше. — Помнишь ту старуху из племени оромо?
— Конечно, — кивнул он.
— Она дала тебе травки в дорогу. Ты сказал, что это пряности для вашей еды, но ни разу за время нашего путешествия ты не предложил их нам. Почему?
Если бы сын негуса мог краснеть, он бы запунцовел. Малькамо опустил голову и произнес:
— Это не пряности, а снадобье для общения с духами радости.
— Как это? — удивились мы.
— Помните, когда мы сидели на площади и праздновали, то женщины подбрасывали горсти этой травы в костер. От этого сидящим у костра становилось весело и спокойно. Люди начинали танцевать, а потом у них просыпался любовный пыл. В том племени всегда используют эту траву на праздниках. Она растет только в низовьях Голубого Нила и почти неизвестна в других районах Абиссинии. Оромо хранят ее происхождение в большой тайне.
— Тогда почему тебе старуха отсыпала от щедрот своих? — спросил Аршинов.
— Что за вопрос? — хохотнул Головнин. — Понравился наш парень ведьме.
— Можно мне посмотреть, что это за трава? — Нестеров протянул руку и Малькамо вложил в нее мешочек. Арсений Михайлович понюхал ее, потер сухие листья пальцами и объявил: — Это тропическая разновидность дурман-травы, или по-простому — белены, из семейства пасленовых. Ее применяют против астмы, а из семян получают атропин, не зря у танцующих вокруг костра были такие неестественно огромные зрачки, я обратил внимание.
— Все это, конечно, познавательно, — Аршинов нетерпеливо прервал Нестерова, готового часами рассказывать о растительном мире, — но для чего вы, Аполлинария Лазаревна, завели этот разговор?
— Николай Иванович, не сердитесь, — остановила я раздосадованного казака. — Вспомните лучше свои ощущения, когда вы надышались дымом этой травки-белены. Что с вами произошло?
— Да мне море по колено было, — ответил Аршинов, — хотелось на все махнуть рукой и пуститься вприсядку…
— Что, впрочем, вы и сделали, — резюмировал Головнин.
— Неужели?! — удивился бравый казак.
— В том-то и дело! — подтвердила я. — Так что у меня есть идея. Посмотрите вокруг. Вы видите, везде зажигают костры, чтобы греться в эту морозную ночь. Поэтому давайте подойдем как можно ближе к палатке, где хранится ковчег, и зажжем костер с наветренной стороны. Бросим в костер дурман-траву так, чтобы ветер отнес дым на стражей, охраняющих палатку. А уж сладить, хоть и с двенадцатью, но одурманенными воинами, думаю, вам будет по плечу. Как вам план?
Все молчали, обдумывая.
— Что ж… — Аршинов хлопнул себя по коленкам, как бы подводя итог совету. — За неимением гербовой пишем на простой. Будем выполнять! Кстати, Малькамо, дружище, ты нам откроешь, почему тебя так тянет к ковчегу? Пришла пора узнать. Иначе, зачем нам стараться?
Малькамо вздохнул, словно перед тем, как броситься в ледяную воду и произнес:
— Эта тайна переходит в нашей семье из поколение в поколение — от самого Менелика Первого. А он узнал ее от своего отца, царя Соломона. Только в самые трудные для страны дни можно воспользоваться проверкой, ибо жестоко карает ковчег всех, кто осмелится приблизиться к нему, а тем более — прикоснуться. Говорят, что еще до моего рождения нашелся безумец, который проник в часовню. Что с ним стало — неизвестно. Наверняка ковчег испепелил его на месте. Когда существовал Храм, то только первосвященник мог входить в него. А теперь, когда Храма нет, то тот, кто владеет тайной. ашей семье из поколение в поколение — от и произнес:
по плечу. с наветренной сторонывный пыл. ��������
— Да не ходи ты кругами, скажи, что делать-то надо?
— А… Это просто. Надо вставить рубины в очи херувимов на крышке ковчега. Если они подойдут к глазницам, значит, корона подлинная. Только вот никто не знает, как ковчег себя поведет, если это произойдет.
— Не в людном месте такими опытами заниматься, — заметил Головнин. — Надо забрать ковчег и выйти с ним подальше в поле. Иди знай, что он сотворить может.
Пока вокруг обсуждали, меня привлекло поведение Автонома. Он кусал губы, хмурился, даже мычал, когда говорил Малькамо, сжимал кулаки, вел себя странно и даже вызывающе.