Дело о рубинах царицы Савской

— Автоном, брат наш во Христе, — спросила я, — что тебя так гнетет? Ты знаешь, что нас ждет? Расскажи, сделай милость!
— Он уже что-то вещал про наросты, которые поразят каждого притронувшегося к ковчегу, — предупредил Головнин.
— Да, я знаю, — кивнула я. — Но, может, кроме наростов и моровой язвы, еще что-нибудь будет? Автоном, что же ты не отвечаешь, не молчи!
— Помянухом рыбы, яже ядохом в земле Египетской втуне, и огурцы, и дыни, лук и червленый лук, и чеснок. Ныне же душа наша изсохла, ничто же…

— Автоном внезапно оборвал речь, как и начал.
— Ничего, Автоноша, потерпи, — Аршинов хлопнул монаха по плечу. — Все есть хотят. Вот закончим с ковчегом, купим еды и поедим, что Бог пошлет. А сейчас давайте собираться — переберемся поближе к палатке и зажжем костер. Перед рассветом выйдем, когда у стражников самый сон будет. Тогда и травы в огонь подбросим.

Так и сделали. Хотя и трудно было найти место около главной палатки праздника, все же добрые паломники потеснились и мы разбили лагерь в нескольких шагах от стражников.
Небольшой ветерок дул от нас к палатке и далее к реке, поэтому мы не сомневались, что выбрали правильное направление.
Вокруг переговаривались люди, плакали дети за спинами матерей, иногда раздавался звериный вой. Но к трем часам ночи стан притих, все вокруг погрузилось во тьму и тишину, и лишь тлеющие угли и белые шаммы выделялись размытыми пятнами.
— Пора! — шепнул Аршинов.
Малькамо достал кисет с сушеными листьями и стал осторожно подбрасывать их в еле теплившийся костер. Угли посинели, густой дым молочного цвета стал подниматься над нашими головами. Ветер относил его к палатке.
— Зажмите носы, — приказал Малькамо. — А то надышитесь и уснете.
Мы замотали головы тряпками. Прошло несколько минут. Дым поредел, вокруг мирно спали паломники. Из главной палатки-скинии не доносилось ни звука.
Первым короткими перебежками, нагнувшись, побежал Головнин, сжимая в руках винчестер. За ним Аршинов и Автоном. Потом остальные. На мгновение обернувшись, Аршинов приказал мне сидеть и охранять вещи. Разве это справедливо? И только лишь потому, что я женщина!
Я сидела, закутанная по глаза в шамму, и нетерпеливо дергалась. Все мои помыслы были там, с друзьями. Что они делают? Все ли у них в порядке? Нет, я должна это увидеть собственными глазами. А вещи… Да что вещи? Все спят, да и не жалко их, когда там, в палатке, самый настоящий Ковчег Завета! Я себе не прощу, если не увижу это чудо света!
Накинув на себя темную накидку, я тоже пригнулась, и стараясь быть незаметной, побежала к вожделенной палатке. Спрятаться было негде — она стояла в чистом поле, позади обрыв и река.
Только подойдя поближе, я увидела, что мои друзья укладывают рядком на землю стражников, одуревших от дыма, связывают их и заталкивают им кляпы в рот.
— А, вы здесь, — недовольно сказал Аршинов, увидев меня. — Ничуть не сомневался. Подержите сундучок, мешает.
Обрадованная тем, что все идет так, как и было условлено, я схватила сундучок и отошла в сторонку понаблюдать, как разоружают стражников. Некоторые из них пытались сопротивляться, но вскоре были уложены рядом со своими товарищами. Захват Скинии Завета произошел на удивление быстро и легко.
Мне было непонятно, почему нам так сопутствует удача. Где все священники, участвовавшие в праздничной церемонии? Неужели они вернулись обратно в церковь, оставив ковчег под охраной только двенадцати стражников? Почему?
Ответ пришел сам собой. Я вспомнила, как Малькамо рассказывал мне о ковчеге. Каждый эфиоп уверен, что с главной святыней страны не может произойти ничего плохого. Ковчег защищает сам себя — ему не нужны запоры, толстые стены и вооруженные охранники — даже те, кто стоял вокруг палатки, напоминали, скорее всего, почетный караул, а не действительную охрану. И эти легкость и простота тревожили меня больше всего, хотя ничего дурного мы причинить ковчегу не хотели. Всего лишь проверить достоверность короны царицы Савской.
— Посчитайте, сколько их? — спросил Аршинов.
— Дюжина, — Николай Иванович, — ответил Головнин.
— Отлично! А теперь все внутрь!
Мы вошли гуськом, отогнул полог палатки. И что же предстало перед нами?
В мерцающем свете масляных лампад посреди палатки, там, где самый высокий потолок, стояли грубо сколоченные козлы, а на них сооружение, покрытое знакомыми покрывалами. Золотая парча поблескивала, отражая огоньки.
А перед ковчегом сидел монах Автоном. Без рясы, в странной одежде, похожей на латы, и с двумя пистолетами в руках, направленных