Дело о рубинах царицы Савской

на нас.
Последним зашел Нестеров с фотографической камерой. Щуря подслеповатые глаза, он громко спросил:
— Николай Иванович, без магниевой вспышки ничего не видно будет. Как же я тут магний зажгу… — и осекся, увидев Автонома.
— Голубчик, как прикажете это понимать? — спросил Аршинов. Автоном не отвечал.
Хотя мне было страшно от наведенных на меня пистолетов, я с жадным любопытством рассматривала монаха. На нем были даже не латы, а некое подобие нагрудника первосвященника, который свисал до середины живота. Руки до плеч были обнажены, и что меня поразило — они от кистей до локтей были белыми, а выше, до плеч — темнокоричневыми, причем с пятнами. Или мне так показалось в темноте?
Не переставая наводить на нас пистолеты, Автоном произнес что-то на амхарском языке. Малькамо встрепенулся:
— Ты абиссинец? — спросил он.
— Да, — кивнул монах. Или он был лже-монахом?
Малькамо принялся упрашивать Автонома. Тот не соглашался и сделал взмах рукой по направлению к Головнину, чтобы тот отбросил в сторону ружье. Головнин нехотя повиновался.
Малькамо продолжил уговаривать Автонома. Тот отвечал угрожающе. Надо было что-то предпринять. Я тихонько прошептала Нестерову:
— Арсений, вы сможете сейчас зажечь вашу магниевую лампу?
— Да, — беззвучно произнес он.
— Тогда по моему знаку. Как только я скажу «Автоном, посмотри на меня» — я это скажу на амхарском, зажигайте.
Нестеров чуть заметно кивнул.
Тем временем монах уже поднял пистолет и прицелился в Малькамо.
Я громко произнесла:
— Автоном, посмотри на меня! — тот машинально оторвался от юноши и глянул в мою сторону. В эту секунду у Нестерова вспыхнула магниевая лампа, ослепший монах пошатнулся, выронил один пистолет, закрывая глаза рукой, и выстрелил из другого. Малькамо, увидев это, бросился на меня, толкнул так, что я кубарем покатилась по земляному полу, и ахнул от боли: пуля вонзилась ему в плечо. Нестеров с Головниным накинулись на Автонома, тот рычал, аки раненый зверь, хотя ранен был не он, а Малькамо. Они скрутили его, а я спешно стала отдирать подол своей шаммы, чтобы забинтовать юноше плечо. Ему повезло: на плече была всего лишь царапина, пуля прошла мимо, но крови вылилось предостаточно. Пистолеты Головнин подобрал и сунул под ремень.
— Слушай, Автоном, ты можешь объяснить, в чем дело? — спросил Аршинов. — На нормальном русском языке?
Малькамо, морщась от перевязки, понял последние слова.
— Николя, он не говорит по-русски.
— Как это не говорит? Я же сам слышал.
— У него феноменальная память. Автоном выучил наизусть Ветхий Завет, когда служил послушником в одном русском монастыре.
— Почему только Ветхий? — удивилась я. А Новый? Разве он не христианин?
— В Ветхом Завете рассказывается о Ковчеге Завета — это то, что интересует Автонома больше жизни. Новый он знает хуже.
— Я не поняла, он русский или нет? — спросила я.
— Он эфиоп, такой же, как я, — ответил Малькамо.
— Но он же белый! Или нет, вот тут пятнистый, — я указала на плечи поверженного монаха.
— Он заболел неизвестной болезнью, от которой стал белеть.
— Позвольте мне, — вмешался Нестеров. Он нагнулся над Автономом и потрогал его руку, — это витилиго.
— Что?
— Редкая болезнь, незаразная. На коже появляются белые очаги, которые сливаются в большие пятна. Со временем человек может побелеть весь. Особенно эта болезнь заметна на представителях черной расы.
Автоном что-то пробормотал.
— Он говорит, что его собственная мать считала его сыном дьявола и выгнала из дома, — перевел Малькамо и застонал, держась за плечо.
— Как же это?
— Белые никогда не пользовались доверием у жителей Абиссинии. Слишком много невзгод было от них. А если собственный сын белеет, то что может подумать деревенская женщина?
Аршинов тем временем подошел к козлам и дернул за тяжелое покрывало. Оно не поддалось.
— Нет! — закричал Автоном.
— Спокойно, спокойно… Ничего мы не сделаем, только посмотрим.
— Не открывай! Ковчег убьет тебя! И всех нас! Вон там, в углу нагрудники — все наденьте их!
Малькамо, первым поняв, что кричит Автоном, бросился в сторону, нашел охапку нагрудников и распределил между нами.
Вмешался Головнин:
— Вынести бы это сооружение в чисто поле, чтоб не рвануло сгоряча.
Но Ковчег был таким тяжелым, что поднять его вчетвером не представлялось никакой возможности. Да еще болело плечо у раненого Малькамо.
— Автоном, обещаешь помочь, если мы развяжем тебя?
— Да, — кивнул тот. — Мне все равно не жить. Если меня пощадит ковчег, то убьют Стражи.
— Кто это? — спросил Аршинов.