Демид. Пенталогия

музыку, но почему-то не любимый свой джаз-рок, не Сантану и даже не «Чикаго», а что-то более простое, гитарное, «Криденс» и «ZZ-Top» и даже что-то еще более древнее и неувядающее – Мали Уотерса и, конечно, Хаулин Вульфа, надрывного Воющего Волка, умирающего в каждой своей песне и продирающегося через смерть к торжествующей любви к жизни. Если бы у Демида была сейчас гитара, он поставил бы ее себе на колени, положил бы руки на талию, провел бы пальцами по теплой ласковой поверхности бедра-деки, ведь la guitarra [Гитара (исп.).] совсем как девушка, спящая девушка, только нужно разбудить ее, уметь настроить ее – так, чтобы не было фальши в голосе. Он тронул бы струны и слепил бы пальцами септиму, простой септаккорд, и блюз ожил бы, выплеснулся щемящей болью и радостной грустью, и бас начал бы восхождение по лесенке нехитрого ритма, нарушить который так трудно, и все же нужно, нужно сделать эту синкопу, чтобы сердце на секунду остановилось в ожидании первого хриплого «I used to be your baby…».
Демид никогда не играл на гитаре. Но он знал, как нужно играть на гитаре. Может быть, поэтому никогда не брал в руки этот инструмент – боялся, что заиграет сразу, и уже не сможет оторваться от этого ностальгического и упругого звука, и все вокруг засмеются и заплачут, и придется уступить местечко для музыки в душе, и так уже забитой донельзя ощущениями и мыслями, захламленной воспоминаниями до самого чердака.
Демид боялся. Он боялся немногого в этом мире. Он боялся только самого себя. Слишком много он умел и слишком быстро схватывал все новое. Может быть, он учился всему этому в предыдущих своих жизнях? А теперь только вспоминал – языки, философию, умение разговаривать с любыми людьми и защищать свою жизнь. Кем он был ТОГДА? Кем он был сейчас – самим собой, Демидом Петровичем Коробовым, или только частицей, эхом пережитых его душой умерших и воскрешенных жизней?
Он хотел быть собой. Он боялся всего того, что возвышало его над людской толпой. Он давил свои необычные способности, он загонял их в самый дальний угол, он бойкотировал их и не давал им ни хлеба, ни воды. И оставался раздвоен – всегда, даже лежа здесь, на тюремной шконке.
Раздвоен.
– Слышь, Митек! Ты уверен, что он спит?
Шепот где-то внизу. Шепот едва слышный. Но для изощренного слуха Демида тишина не помеха. Ему скучно здесь, на верхней полке. Днем все так достали его своими разговорами, а теперь он даже рад слышать человеческую речь.
– Демид-то? Дрыхнет. Вон, посмотри.
Оп-ля! Это уже интересно.
– Слышь, Митек, ты чё, в натуре уверен, что это тот самый?
– Да говорю тебе, что это Динамит! Я его сам, правда, тогда не видел. Когда с ардами разборки были. Но смотрю – по внешности похож. Тут в соседнем номере сидит Монах, он его знает. Ну, я ему маляву черкнул, через вертухая кинул. Описал я там этого Демида, как на картине. А он мне через стенку стучит: «Да, мол, это Динамит и есть. И морда вся располосована, и фамилья совпадает. Коробов».
Оп-ля. И фамилию его уже знают.
Динамит. Была у него такая кличка, когда он участвовал во всяких сомнительных делишках. Но кто такие арды? Демид не помнил. Наверное, это было что-тo из области, которую он старательно забыл.
– Митяй! – Снова шепот. – У тебя чё, претензии есть к этому Динамиту? Я же помню, он на нашей стороне тогда стоял. Против ардов. Он вроде Ираклия замочить собирался.
– Не знаю, – раздраженно отозвался Митяй. – Может, и так. Только из-за Динамита этого ссученного, по-моему, вся эта буча тогда и началась. Помнишь стрелку в Волчьем Логу? У меня тогда братана пришили, Петьку. Есть у меня мысль, что Динамит-то Кроту это место и назначил. А если так, то значит, что сукадла он мусоровская и кранты ему шить надо.
– Да ну ты чё! Да если бы он на мусорню работал, давно бы уже его пришили. Чё у нас, лохи, что ли, одни работают? Человек он хоть не наш, а набушмаченный. Брось ты это, Митяй. Страшный уж он больно, этот Динамит. Ты посмотри, гляделки у него какие пронзительные, аж оторопь берет. Крот, помню, говорил, что он вроде даже как колдун. Не вяжись с ним.
– Плевать мне, колдун он или нет! И на Крота плевать – продырявили его, паскуду такую, даже лучше стало. А вот братишку моего жизни лишили. Всего-то семнадцать ему стукнуло. Этого я не прощу!
– Тише, мать-размать! – Сонный голос со шконки Коляна. – Разорались! Ща встану, по ушам напинаю.
Голоса стихли. Что-то там еще шептали, что-то доказывали друг другу, но Демид ничего уже разобрать не мог.
«Эй, ты! Спишь, что ли?»
Нет.
Внутренний голос отозвался моментально, с услужливой готовностью. Разбаловал его Демид, сам стал обращаться за помощью. Ну да что поделаешь?
«Ты будущее читать умеешь?»
Немного.