Демид. Пенталогия

дело. Ни мусорам, ни блатным не подпевал я никогда. У меня своя песня. Понял?
– Понял… – процедил сквозь зубы Митяй и медленно поднялся на ноги. – Эй, ты, чухло, – обратился он к Пашке. – Ну-ка, иди сюда.
– Чего я? – заныл Пашка. – Митяй, ты это… Я ни при чем.
– Сюда. Стой тут. Рожей, рожей ко мне повернись. Митяй коротко въехал мужичку в солнечное сплетение, тот свалился крючком и заелозил по полу, беззвучно хватая ртом воздух.
– Вот видишь, Динамит, зверь ты такой, что ты с человеком невинным сделал? – Толстые губы Митяя разъехались в счастливой улыбке. – Ага, ты еще и морду ему разбил! – Он пнул Пашку ботинком прямо в лицо – еще и еще раз. – Нет, люди, смотрите, как он его уделал! Кровища так и хлыщет! Нет, ты смотри, как рожу-то он ему раскровянил!
– Кончай! – Демид не выдержал, схватил Митяя за плечо, дернул к себе. Не хотелось ему драться, но не рассчитал силы в гневе. Рукав Митяя с треском оторвался и остался у Демида в руке, а сам Митяй пролетел через всю камеру и врезался спиной в нары, свалив кого-то с верхней шконки.
На секунду зависла в камере жуткая тишина. А потом опомнились, очухались соратники Митяя и бросились на Демида все втроем, с ревом: «Мочи козла паскудного!» Что такое камера? Ящик каменный, где и повернуться-то негде толком. Свои здесь законы драки. Демид был скор, как всегда. Как всегда, не думал он, что делает, – руки думали за него, берегли своего хозяина. Да не уберегли. Плохо слушались его руки после вчерашнего побоища. Один бандит получил уже ладонью в лоб – гуманный удар, не убивает он человека и следов не оставляет, только темно становится в глазах и желание драться пропадает – на неделю, а то и на две, пока не пройдет сотрясение мозга. И второй сам попался, попалась рука его нерасторопная в клешни Демида и тут же завернулась за спину с хрустом, и совершил обладатель этой руки акробатический этюд, подъем-переворот с приземлением на спину – не слишком изящный, ну, так с первого-то раза у кого получается изящно? А вот третий пропал куда-то на мгновение. И тут же нашелся. Получил Дема такой удар сзади, что взорвался весь мир у него в голове. Ладонями по ушам его припечатали, да так, что кровь из ушей потекла. Лопнули перепонки. Хитрый прием, зековский. Но Демид силен был. Не сразу в аут отправился. Оглянуться еще успел, приседая. Увидел своего обидчика. Запомнил.
И тут же получил в нос – пятерней снизу. Открытой пятерней. Удар разорвал его лицо, Демид вознесся к небу и медленно полетел вверх, к потолку, к жирной желтой лампочке. Все равно он остался победителем не вниз направился, под шконку, в петушатник. Место его было наверху – поближе к небу синему свободному, к Космосу, а там и до Бога рукой подать…
Сколько он провалялся так, в отключке? Минуту, может быть. А может, больше. Потому что, когда он открыл глаза, в камере фараонов уже было больше, чем зеков. А скорее всего, двоилось у Демида в глазах, потому что не может влезть в такую маленькую камеру такое несусветное количество народа. Все заключенные лежали на полу мордами в пыли. А вертухаи перешагивали через них, как черные голенастые аисты, и добивали дубинками всех, кто еще шевелился.
– Начальник, подожди! Подожди, начальник. – Голос Митяя. Живой еще, стало быть. – Ты за что всех-то? Сперва этот взбесился, набросился, чумовой, чуть не полкамеры переломал, теперь вы добавляете. Этак и сдохнуть недолго.
– Кто – этот?! – Самый огромный, мордастый, рукастый, ногастый, задастый, дубинистый раздвоенный вертухай встал над Митяем, расставил над ним четыре свои ноги, скрестил четыре руки на груди. – Кто начал?
– Вон. – Митяй со стоном повернулся на бок, ткнул пальцем в Демида. – Этот, Коробов, шизак обдолбанный. Запугал тут всех, на уши поставил. Он же ненормальный, этот Динамит. Это все знают. Так он еще и курит какую-то дурь. Всю камеру уже провонял своей наркотой, дышать нечем. Говорили мы ему: «Кончай траву смолить, крыша съедет!» Ну а он разве кого слушает? Беспредельщик! Пашку бедного затравил. Издевался по-нечеловечески. Мы молчали пока, связываться боялись с таким зверем. Он ведь сколько людей поубивал, этот Динамит! Это все знают. А сегодня, видать, курнул лишку и с катушек съехал. Пашку искровянил до невозможности. А когда мы заступаться начали, на всех кидаться начал. Ты убери его, начальник, по-человечески просим. Ему в дурке место. Он нам всем ночью глотки попишет. Ненормальный он. Маньяк.
– Этот? – Надзиратель наклонился к Демиду, сцапал его за шиворот, приподнял без труда. Болтался Демид в воздухе, с ручками-ножками деревянными, непослушными, как Буратино в лапах Карабаса-Барабаса. – Не, смотри, как глаза у его плывут. Правда, обкуренный. Андрюх, шконку его проверь,
– Есть! – Вертухаи Андрюха вытащил