Демид. Пенталогия

Для чистки унитазов, значится. А я ее хожу рекламирую, этот порошок-то. Это уж мое дело, на дискотеке мне его распространять или в Госдуме. У нас свобода совести.
– Мать твою! – Крынкин не утерпел, выдернул папку из ящика стола, хлопнул ею об стол. – Кому ты мозги пудришь-то, Кикимора? Вот здесь все, в этом деле! На полный срок тебе! Тут все тебе: и нары новые, и телогреечка с номером, и бензопила «Дружба»!
– В этой папочке, говоришь? – Кикимора усмехнулся едва заметно, нехорошо усмехнулся. – А ты открой папочку-то, начальник!
Мир неожиданно покачнулся в глазах лейтенанта. Выключился на мгновение белый свет и клюнул лейтенант носом. И тут же открыл глаза, вытаращил их, завертел настороженно головой – не заметил ли чего допрашиваемый? Не случалось такого раньше с лейтенантом Крынкиным, чтоб сознание он терял среди бела дня, хоть и на секунду. К доктору, пожалуй, сходить не помешает.
– Кому ты мозги пудришь-то, Кикимора? – сказал Крынкин бодрым голосом. – Вот здесь все, в этом деле! На полный срок тебе! Тут все тебе: и нары новые, и телогреечка с номером, и бензопила «Дружба»!
– В этой папочке, говоришь? – Кикимора усмехнулся, и что-то знакомое, уже виденное было в этой усмешке. – А ты открой папочку-то, начальник!
Крынкин открыл папку. И тут же захлопнул.
В папке не было ничего. Почти ничего. Один только жалкий листочек.
Быть такого не могло. Лейтенант Крынкин только двадцать минут назад, перед вызовом Шагарова, изучал это самое дело. Все здесь должно быть на месте. Протокол задержания, протокол изъятия, показания свидетелей и куча бланков экспертизы…
Руки Крынкина предательски задрожали. Он медленно, стараясь не глядеть на Кикимору, открыл папку. Там лежал листочек, исписанный раскоряченными, как тараканы, сдохшие от дихлофоса, буковками, с невероятным количеством грамматических ошибок.
«Увожаимый прокурор, – значилось в листке, – протистую протиф праизвола. Патому как пенсию мне неплотют как старому нарушитилю закону и деньге заробатаваю чесным трудом в фирме. А давича када роботал в дискатеке мня хватили роботники мелиции и били гаворя что я наркоман. И насадили низашто чесново человека. Никакех улик уних нету и быть ниможит. Прашу мня выпустит насвабоду а веновных наказать и опира крынкина чтоп непавадно было». И подпись: «Шагаров».
– Это что такое? – произнес Крынкин, наливаясь кровью. – Это что за бредятина у меня тут валяется? Где материалы?
– Там – заявление мое, – заявил Кикимора. – Которое заявление я писал вам, гражданин начальник, когда меня сюда приволокли ни за что ни про что и по почкам били. А больше я ничего не знаю. Только знаю, что время ваше все вышло, а значит, предъявляйте мне обвинение или выпускайте на волю к чертовой матери! Не имеете права меня здесь без причины гноить! Я закон знаю!
– Врешь ты, Шагаров! – Рука опера Крынкина метнулась к ручке сейфа. – Не знаю, что ты такое там с материалами сделал, сейчас разберемся. А порошочек-то твой, тут он!
– Какой порошочек? – Кикимора отвратно скривился. – Который унитазы нюхают?
Ключ почему-то торчал в скважине сейфа. Крынкин не помнил, сам ли он оставил его там или… Сердце его подпрыгнуло и уперлось в горло. Он повернул ручку и распахнул металлический ящик.
На полке лежал раскрытый пакет с серым порошком, воняюшим хлоркой. «Санитарный-2» было написано на нем.
– Порошок можете мне не возвращать, – сказал Кикимора. – Оставьте себе, для хозяйственных нужд. И почисти им себе мозги, Крынкин. Может, просвежеет…
Крынкин передвигал ноги медленно, как чугунные чушки. Весь он стал сейчас каким-то тяжелым, даже заржавелым. Он доковылял до Кикиморы и с размаху въехал в безобразную физиономию чугунным кулаком.
Кикимора слетел на пол – пролетел бы, наверное, через всю комнату, юзом по доскам, да наручники не пустили.
– Все? – сказал он, хлюпая кровью. – Претензию удовлетворил, лейтенант? Прощаю. А сейчас выпускай меня, лейтенант. У меня тут братишка объявился на свободе. Повидаться с ним мне надо, значится. Некогда мне тута в киче сидеть.
* * *
Они стояли на улице, в квартале от злополучного дома, где находился игорный клуб «Элита». Небо уже начало светлеть, и где-нибудь в поле солнце уже высунуло бы свою рыжую макушку из-за горизонта. Но в городе не было горизонта. Дома заслонили его. Только зябкий предутренний туман полосами стелился по улицам и заглядывал в окна.
– Все, мне пора, – сказал Демид. – Я пойду.
– Погодь, братишка! – Кикимора схватил его за плечо. – Ты ведь в бегах, братишка. Я помочь тебе хочу. Я с кичи смылил, чтоб тебя найти. Тебя в два счета мусора заметут, нельзя одному…
– Иди возвращайся на свою мессу. –