Демид. Пенталогия

осторожно опустился рядом.
Он никак не мог заснуть.
Ему было очень грустно.
Было ему тоскливо так, что хоть на стену лезь.
Он был взрослым человеком. Человеком, реально воспринимающим этот мир. Может быть, даже слишком реально – практично, а порою и цинично. И, конечно, несмотря на это, он уже успел за два дня построить свой замок иллюзий. Такое случается с людьми, которые вынуждены думать о том, доживут ли они до завтрашнего дня. Они вынуждены просчитывать каждый свой шаг, каждое слово. Некуда таким людям убежать. Они могут убежать только в самих себя. Выстроить внутри себя мирок, благоухающий цветами.
В мирке Демы не было долларов, виллы в Канаде, богатого папаши-миллионера и свадебной процессии на Роллс-Ройсах. Деньги, по большому счету, его не интересовали. Он слишком много заработал денег за свою жизнь и слишком много их потерял, чтобы включать их в список жизненно необходимых предметов.
В мирке Демида было только одно.
Была только одна.
Яна.
Может быть, он действительно любил ее?
Во всяком случае, он не мог не думать о ней. Он не мог не мечтать о ней. Это было неприятно – быть зависимым от кого-то. Но в этом было и мучительное наслаждение – быть зависимым от нее. Только от нее. От единственной, для которой он готов был сделать исключение.
И все это было напрасно.
Или нет?
Демид не привык просто так отдавать то, что действительно принадлежало ему. А Яна была тем, что должно принадлежать только ему…
С этой мыслью он и заснул.

И проснулся от боли.
Что-то ползало между его ног – голодное, шершавое, суетливое. Что-то царапало его кожу, перебирало членистыми суставами, как огромное насекомое.
Вдруг он понял, что это – рука. Человеческая рука. Или почти человеческая. Ищет что-то, впивается в его кожу до крови длинными, острыми ногтями.
Демид вздрогнул всем телом. Испуганно выбросил вперед ладони, и в кромешной тьме они уткнулись во что-то твердое, холодное, как лед.
Демид нащупал на полу зажигалку. Зажег свечу. Язычок пламени выхватил из темноты лицо. Резкие, отвратительно угловатые черты. Запавшие воронки глаз. Распухшие губы утопленницы. Черный язык, блуждающий по губам.
Яна. Невозможно было поверить, что ЭТО – она. Но и отрицать это тоже было невозможно.
Она сидела между его ног. Она была обнажена, кожа ее почти светилась в темноте – бледная, как у обескровленного покойника. Она сидела перед ним, раздвинув ноги, и как сомнамбула, пыталась запустить руку ему в трусы
– Яна… Ты что?! Проснись!
Голова ее медленно повернулась на его голос.
Глаза в глаза.
Демиду не приходилось видеть взгляда страшнее. Птица. Вот кому могли принадлежать такие желтые, немигающие глаза-стекляшки. Ворона. Огромная, сошедшая с ума, похотливая ворона.
Кто-то украл прекрасные голубые глаза Яны, девушки, которую он любил, и вставил вместо них эти мертвые буркалы.
– Человечек… – Усмешка скривила черные губы и клыки желто блеснули между ними. – Ты проснулся, человечек… Трахни меня! Скорее! Людишки любят это. Они любят совокупляться, голые и потные слизни! Трахни! Я знаю, ты всегда этого хочешь!..
Голос был низким и сиплым. Что-то чуждое прорывалось сквозь телесную оболочку Яны. Что-то, поработившее ее разум.
Демид молча извивался. Он попытался освободить ноги, но они не слушались его. Яна – или то, чем было сейчас это существо, сдавило их мертвой тяжестью, лишило чувствительности.
В воздухе витал острый мускусный запах.
– Яна, что с тобой случилось? Проснись!
– Поцелуй меня… Возьми меня… Убей меня…– Руки ее тянулись к шее Демида, скрючившись, как лапы высохшего птичьего чучела.
– Яна! Ты слышишь меня? Борись с ним! Выкинь его из головы!
– Что, брезгуешь мной? Не нравлюсь я тебе такая? Не хочешь меня? Ну и черт с тобой!
Рука Яны скользнула между ее бедер и задвигалась там. Она откинула голову и закатила глаза. Она застонала в экстазе.
Его Яна не могла сделать такое. Не могла она вот так сидеть перед ним, и мастурбировать, стараясь, чтобы он увидел как можно больше подробностей. Это был спектакль – дешевый и отвратительный. И кто-то разыгрывал его, используя тело Яны, как марионетку.
Кровь потекла по ногам Яны.
Тело Демида ниже груди словно отрубили. Не было там уже ничего – ни ног, ни живота, ни спины. И тупой холод этот полз все выше, добираясь до сердца его. Чтобы остановить сердце его в последнем мучительном спазме.
«Крест… Где крест? Боже, спаси нас, грешных…»
Демид лихорадочно зашарил рукой в ворохе одежды, пытаясь дотянуться до креста.