Демид. Пенталогия

осторожно ощупывая его – в поисках слабого места.
Демид неплохо потанцевал с Королем Крыс. Но с ЭТИМ танцевать было нельзя. Танец его закончился, не начавшись.
Демид не мог пошевелиться. Скользкие, странно горячие тельца червей облепили его лицо, пытались залезть в ноздри, уши, рот. Он задыхался.
Он в последний раз дернул руками и ногами, сделал последний судорожный вздох.
Последнее, что видел он, – это море копошащихся, беззвучно извивающихся красных червей.
* * *
Лесные стояли и смотрели на то, что происходило.
Они должны были взирать на это беспристрастно – не все ли равно, кто победит? Сейчас победил Демон-Пожиратель, а значит, скоро придет конец Человекам. Уйдут люди, придут другие – не все ли равно?
Но ужас поселился в их сердцах. Невыносимый страх пожирал их души так же, как Червь пожирал сейчас Последнего Кимвера.
Потому что смена эпохи – это всегда катастрофа. Катастрофа, которая растянется на многие тысячи лет. И мало кто из Лесных выживет на этом Страшном Суде. Выживет, чтобы медленно начать восстанавливать число свое.
Лесные живут долго. Так долго, что и сами не помнят, когда родились. Но все же они и умирают. И плодятся они очень медленно.
Лесные сделали первый шаг. Неосознанно, против своей воли сделали шаг к красному демону и распятому на демоне человеку.
А потом сделали и второй шаг. А потом вдруг бросились всем скопом на кишащую червями тварь – ощетинившись иглами и руками-сучьями, оскалив зубы, вопя что-то по-своему от страха и отваги, закипевших одновременно в их древних душах.
Они налетели на Демона-Червя скрипящей, визжащей, царапающейся, кусающейся волной, они свалили его на землю. Они рвали его на части, вырывали клубки извивающихся червей из его тела и разбрасывали их по поляне.
Степан, полуоглушенный, медленно поднялся на ноги. Он прижимал к груди тоненькую книжицу. Псалтирь.
Он раскрыл ее. Он не знал мотива, но это не мешало ему. Он читал нараспев, раскачиваясь в призрачном синем свете Круга, и древние слова расплывались над поляной, над барахтающимися, хрипящими телами.
– «…Господи! – Услышь молитву мою, внемли молению моему по истине Твоей; услышь меня по правде Твоей… Враг преследует душу мою, втоптал в землю жизнь мою, принудил меня жить во тьме, как давно умерших. И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое… Скоро услышь меня, Господи; дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу. Даруй мне рано услышать милость Твою, ибо на тебя я уповаю. Укажи мне путь, по которому идти, ибо к Тебе возношу душу я мою. Избавь меня, Господи, от врагов моих; к тебе прибегаю. Ради имени Твоего, Господи, оживи меня; ради правды Твоей выведи из напасти душу мою. И по милости Твоей истреби врагов моих, и погуби всех угнетающих душу мою, ибо я – Твой раб…»
И показалось даже на мгновение Степану, что моление его возымело силу. Что разорван совершенно Демон-Червь, разметан на шевелящиеся отвратительные части, что показался освобожденный Демид. Но нет… Лесные, при всем усилии своем, не могли доставить значительного вреда демону… Ибо не было у него единого тела. Черви, отброшенные в сторону, ползли с необыкновенной скоростью обратно. Они снова сливались, поднимались на новообразованные ноги и разили новыми руками и щупальцами без пощады. Один Лесной тихо вскрикнул, разломленный пополам, и начал медленно истаивать в воздухе призрачным зеленоватым дымом. Еще один… Лесные гибли. А Червь был неуязвим.
И не мог он быть другим. Ибо существовал столько, сколько существовала Земля, и впитал всю силу ее, и не имел сомнений в единственной цели своей – проснуться, и насытиться, сожрав всех, кто считает себя хозяином в этом мире, и снова погрузиться в спячку – до нового Прилива.
Дикий рев разнесся над поляной. Вопль разъяренной лесной кошки был в этом звуке, и басистое рявканье медведя, и еще что-то тоскливое, ужасающее, и вместе с тем почти человеческое. Степан оглянулся, и волосы дыбом встали на его голове.
То, что ворвалось в Круг, нельзя было представить даже в кошмарном сне. Длинное огромное тело, покрытое в нижней своей части мокрой, висящей грязными космами шерстью, было согнуто невероятным образом под прямым углом вверх. Это был почти кентавр. Из медвежьего туловища, вальковато трусившего на четырех когтистых лапах, росла грудная клетка обезьяны – со вздувшимися, как у культуриста, буграми мышц, с кошмарно длинными руками, достающими до земли и порою помогающими бежать задней половине – прыжками, на обезьяний манер. А голова существа была кошачьей. Оскалившаяся пасть огромной кошки – то ли барса, то ли гепарда – вопила так, что закладывало уши. Желтые