Куда ж тут деваться? Приходится крутиться. Во-первых, нужно выжить, во-вторых, нужно спасти тех людей, что тебе дороги (хотя бы их). Увы, трудно выбраться из трясины, оставшись самим собой. И уникальные способности, обретенные в ходе жизнеопасных передряг, уже не могут обрадовать. Справиться бы с ними…
Авторы: Плеханов Андрей Вячеславович
мне мешать.
А потому я не стал терять время. Я решительно подошел к двери, которая находилась под балконом, и взялся за ручку.
Дверь была заперта. Я обошел дом и попробовал открыть заднюю дверь — тихонечко, чтобы не создавать лишнего-шума.
Безрезультатно. Мои орлы были не настолько тупыми, чтобы оставлять двери открытыми.
Большая двустворчатая дверь на балконе, на втором этаже, была приоткрыта. Деревянная дверь, двустворчатая, с круглым верхом — огромная, почти что ворота.
Мощный вибрирующий ритм поп-музыки доносился оттуда, и музыка эта очень не нравилась мне. Наверное, Леха с Вовой уже начали свои игрища Мне нужно было спешить.
Я бросил взгляд в бассейн и увидел там лестницу — здоровенную, деревянную, тяжелую, состряпанную кое-как и наполовину изломанную — вероятно, брошенную строителями. Но меня вполне устраивала и такая.
Я вытащил ее из бассейна и приставил к балкону. Я обливался потом — не столько из-за жары, сколько из-за страха.
Я лез на балкон. В руках я держал две бандерильи. Какое-никакое, а оружие. Хотя в этот момент я предпочел бы что-нибудь более серьезное или хотя бы что-нибудь более устрашающее. Например, подствольный гранатомет.
Я уже приблизительно продумал все, нарисовал в своей не в меру развитой фантазии. Значит, так, вот как это все произойдет: я распахиваю дверь, ору по-испански: «Ни с места, полиция!» Мои жлобы с жалобным писком вываливаются в заднюю дверь и бегут голыми по улице, беспомощно размахивая своими мужскими принадлежностями…
Нет, пожалуй, это слишком мягкий вариант, такого не бывает. Все будет по-другому. Я распахиваю дверь и прыгаю внутрь, как Джеки Чан, в каждой руке по бандерилье. «Козлы позорные! — ору я по-русски. — Ща Миша Гомес вам отмашку сделает! Мордами к стене, или я за себя не отвечаю!» Но они, конечно, сдаваться так Просто не собираются. Вова выхватывает пистолет и целится мне прямо в сердце. Он уже нажимает на курок, но я успеваю метнуть бандерилью. Она попадает точно в ствол пистолета и закупоривает его намертво. Раздается взрыв, пистолет разлетается на части. Оба бандита падают без сознания, изрешеченные осколками.
Финал у этих двух сценариев был одинаковым: я поворачиваюсь к кровати, где лежит моя девушка — связанная, обнаженная и изумительно красивая. Она смотрит на меня огромными глазами. Восхищение и любовь — вот что написано в этих глазах. Я подхожу к ней и опускаюсь на одно колено. Я пытаюсь развязать веревки, которыми она спутана, но узлы слишком крепки. Тогда я вцепляюсь в узел зубами, уткнувшись носом в ее шелковистую кожу, и вижу, как высоко и волнительно вздымается ее грудь.
– Сеньора, — говорю я. — Я же предупреждал вас, что эти двое иностранцев — bandidos и bastardos [Бандиты и ублюдки (исп.).].
– Не надо слов! — Она прикладывает уже освобожденный пальчик к моим мужественным губам. — Я знала, что вы придете, что освободите меня! Ведь это судьба…
Вы, конечно, смеетесь. Вы думаете: «Здоровый взрослый бугай, а размечтался, как мальчишка! Мы думали, что ты немножко умнее, Мигель Гомес! С такими фантазиями только романы для дамочек писать…»
И вы абсолютно правы. Потому что реальность не имела ничего общего с тем, что я нафантазировал. Реальность, собственно говоря, была очень лаконичной. Очень короткой.
Она выразилась только в одном звуке.
«Бум мм!»
Как только я просунул свою глупую башку в дверь, что-то тяжелое въехало в мой череп, и я, кувыркаясь, полетел в беспросветный мрак.
Я открыл веки. И не поверил своим глазам.
Я валялся на куче полугнилых шкур в какой-то мрачной комнатушке. Стены ее, сложенные из огромных, грубо обтесанных камней, едва освещались фитильком, плавающим в чашке с жиром. Запах стоял здесь ужасный. Вонь горящего жира, вонь годами немытых тел, вонь испражнений. И еще смрад смерти. Почему-то именно смертью пахло здесь, в этом темном и холодном каземате. Я хорошо запомнил запах смерти, когда работал в морге.
Я пошевелился и застонал. Дотронулся рукой до головы — на ней была здоровенная ссадина. Кровь текла по лбу, стекала на глаза, так что я с трудом мог разлепить ресницы. Я попытался приподняться и тут же упал обратно. Боль раздирала меня изнутри.
Две фигуры, облаченные в бесформенные балахоны, стояли рядом. Одежда одного человека была грязно-бурого цвета, и на ней были нашиты голубые многоконечные звезды. Ряса другого человека была белой, не менее, впрочем, грязной. Лица людей скрывали глубоко надвинутые капюшоны. В полумраке я различал только глаза, внимательно глядящие на меня.
На моих русских быков
