Демид. Пенталогия

его встретился с моим лбом — с размаху.
Кто не знает — могу проинформировать: лоб по твердости значительно превосходит нос. Так что я не пострадал. Чего нельзя сказать о Вове. Если б нос его был подлиннее, он выскочил бы с другой стороны его дубовой головы. А так он просто вдавился с хрустом. Вова хлюпнул кровью, глаза его закатились, и он начал медленно сползать с меня.
Я помог ему, поддал коленом, и он грузно шлепнулся на пол. Не знаю — был ли он в сознании. Какая, в конце концов, разница? Есть такая категория людей, которая проводит всю жизнь, не приходя в сознание — он был как раз из таких. Лежал себе тихо, дышал громко ртом, и ладно.
А я поднялся. Поднялся с большим трудом, потому что после этого падения я уже не ощущал легкости в теле, и нога у меня плохо двигалась. А на шее, наверное, были кровавые царапины от Вовиных грязных ногтей. Словом, я получил сегодня свое сполна. И справедливо полагал, что с меня хватит.
– Привет, — хрипло сказал я. — Я же предупреждал тебя, глупая ты девчонка, что эти двое иностранцев — bandidos и bastardos.
– Извини. — Она прятала взгляд. Наверное, неудобно ей было, что она оказалась такой глупой. А может быть, стеснялась оттого, что сидела передо мной, раздвинув ноги, в таком несколько экзотическом костюме и не могла пошевелиться. — Ты что собираешься делать? Может быть, это… Ты хочешь меня? Прямо сейчас?
– Ты еще глупее, чем я думал, — пробормотал я и зашарил взглядом по комнате, пытаясь найти что-нибудь острое, чтобы перерезать веревки.
Всегда так. В уме придумываешь какие-то высокие фразы, чуть ли не стихами говоришь. А произносишь первые слова — и вот она, тупость и банальщина. Наверное, оскорбил девушку. Но и она тоже хороша! Конечно, я хотел ее, она ясно видела это. Это нельзя было бы скрыть даже тремя парами ватных штанов. А что я мог поделать? Она действовала на меня как болезнь. Яс трудом контролировал себя.
Хоть бы ножик завалялся в этой чертовой гостиной! Ничего подходящего!
Ага, вот! Две мои бандерильи лежали в углу. Наконечники их имели не слишком острые грани, но все же возможность перепилить веревку,была. Я взял обе и пошел к моей девушке.
– Не бойся. Тыкать в тебя этими пиками не буду. Надо перерезать веревки и уходить отсюда. Пока твои свиньи не очухались.
– Спасибо… — едва слышно прошептала она.

И все же это был еще не конец истории. Если вы думаете, что на этом все кончилось, вы ошибаетесь.
Один раз я был свидетелем такого — на корриде. Я был свидетелем того, как тореро, уже уложивший своего последнего быка, уже предвкушавший роскошный обед в обществе друзей и подружек, получил удар рогом под ребро.
Он оказался жертвой своей самонадеянности. Потому что бычок, вроде бы уже совершенно мертвый, вдруг поднялся на ноги и пырнул его, торжествующего тореадора, стоящего с воздетыми вверх руками и снисходительно принимающего рукоплескания трибун.
Его унесли с арены, того тореро. Я не знаю, умер ли он. Бык проткнул его насквозь, а я, как видите, пока жив. Хотя, по всем законам логики, давно должен кормить червей.
Я стоял на коленях перед моей девушкой. Я только что перерезал последнюю веревку. Я уже думал, в какой хороший магазин отвезти мою даму, чтобы купить ей новое платье взамен разорванного. И вдруг я увидел, как глаза ее округляются.
Она увидела что-то там, сзади меня, такое, что привело ее в ужас.
Я еще не успел повернуться. Моя голова, конечно, начала движение туда, по направлению к источнику опасности. Но я уже знал, что это за опасность. Бык по имени Леха — я не добил его. Не добил, потому что был плохим тореро. Я просто отправил его в аут и успокоился. А он ожил.
Вероятно, мне уже приходилось убивать людей. Я и сам точно не знал, убил ли я кого-нибудь. Мне не повезло четырежды — я попадал в Карабахе в такие заварушки, где был только один выбор — убивать или быть убитым. Четыре раза мой взвод влетал в засаду — не так уж и мало для года службы. Но тогда неясно было — сам ли ты убил этого человека или кто-то другой из твоего взвода? Потому что автоматные очереди грохотали со всех сторон, лупили по барабанным перепонкам, заставляя втягивать голову в плечи, и пули выбивали твердые осколки из камней, за которыми ты прятался. И ты стрелял — сперва в белый свет, а потом, уже попривыкнув, стрелял более осмысленно, целился в черные фигурки, которые перебегали от камня к камню, и кто-то из них валился, и кто-то из наших падал, схватившись за развороченный живот и беззвучно матерясь белыми губами…
А потом они лежали рядком на твердой земле. И солнце палило, и все смотрели на них, и все что-то шептали почти неслышно. Может быть,