Демид. Пенталогия

раз в неделю. А два дня у меня были полностью свободными.
Короче говоря, ничем не занятого времени у меня теперь было хоть отбавляй. Поначалу мне даже скучновато было. Я ведь уже привык колесить на своем мотороллере с утра до вечера, останавливаться там, где есть возможность заработать хоть пару песет, и показывать свое искусство. Я привык быть свободным.
Теперь я зарабатывал побольше. Ненамного. Зато у меня была легальная работа и нелегальное, но очень весомое покровительство щеголя и ловеласа Габриэля Ферреры. Он чем-то был обязан моему дядюшке Энрико. Хотя чем он мог быть ему обязан? Феррера так же походил на правильного католика, как я — на Папу Римского.
Может быть, все дело было в симпатии Ферреры ко мне как человеку? Мне хотелось верить именно в это.
Ни о каких «левых» подработках жонглером, конечно, больше речи быть не могло. Я пробкой вылетел бы из Парка Чудес. А потом и из Испании.
Мне было скучновато. Я быстро исследовал все близлежащие бары, я познакомился со многими людьми, но друзей себе, конечно, не нашел. Я редко нахожу себе друзей.
А потом я подружился с Анюткой.
Ей трудно давался испанский язык. Я могу ее понять. Я, например, по-китайски и двух предложений не выучил, хотя Анютка повторяла мне их сто раз. Слишком большая разница между восточными и европейскими языками. Другая цивилизация, другой мир.
Я слонялся без дела в перерыве между двумя выступлениями. Мне уже надоело ходить по Парку и смотреть на отдыхающий народ, слушать ребячий гвалт. И в этот момент я шел по зоне, закрытой для туристов. Здесь, между прочим, не менее интересно.
В этот день наиболее интересным местом показалась мне небольшая травянистая лужайка. На этой лужайке находилась девушка. Она выполняла какие-то упражнения. Двигалась она плавно, ноги ее в просторных сатиновых шароварах мягко ставили ступни на траву, руки совершали медленные пассы, разглаживая невидимую воздушную ткань. Движение ее не прекращалось ни на секунду, одна поза перетекала в другую, как меняют свою форму облака в небе — естественно и грациозно.
Это было очень красиво. И это показалось мне совсем нетрудным. Я тоже захотел так сделать.
Я не стал спрашивать разрешения. Я просто встал неподалеку, шагах в десяти, и стал двигаться вместе с ней.
Это оказалось дьявольски тяжелым занятием. Через две минуты мои постоянно полусогнутые ноги запросили о пощаде. Я уж не говорю о том, что я не успевал повторить движения за девушкой. Хуже было другое: то, что казалось таким легким и естественным со стороны, было совершенно невыполнимо. Невозможно удержать равновесие на согнутой левой ноге в то время, как правая нога идет назад и влево, и вот уже даже пяткой невообразимо вперед, и туловище перекручивается, а законы тяготения ласково зовут тебя плюхнуться на шелковистую травку и плюнуть на все к чертовой бабушке.
Что я и сделал.
– Слушай, как это у тебя получается? — спросил я, глядя снизу вверх на девушку. — Это кунг-фу, да?
– Что? — девушка вдруг обратила внимание на то, что я существую на свете и лежу рядом на траве. Она даже остановила свое движение. — Здравствуйте. Что вы сказали, сеньор?
– Я не сеньор. — Я встал в полный рост. Девушка была ниже меня на полторы головы. Она была маленькой и изящной, как куколка. И она была китаянкой. — Меня зовут Мигель. Я говорю: это — кунг-фу? То, что ты сейчас делала?
– Гун-фу — это неправильный название. — Она мило улыбалась. — Гун-фу — это значит просто «мастерство». Или «старание». Так называют европейцы. Китайцы называют «у-шу». Это значит «боевое искусство». Это правильный название.
– Какое же это боевое искусство? — изумился я. — Боевое — это, например, карате или айкидо. Вот, к примеру, Стивен Сигал — он любому голову открутит. Это — боевое! А у тебя — просто танец какой-то. Хотя и красиво, правда.
– Это — тао. — Она откинула со лба челку. — Это такой порядок… Ну, порядок упражнений…
– Комплекс, — подсказал я.
– Да, комплекс. Есть такой Цай Мэнь — Школа Змеи. Там много разных тао. Я учу эти ком… комплекс. Тао. Надо долго делать тао. Потому что тао сначала шепчет, потом негромко говорит и очень нескоро начинает разъяснять тайну. Человек делает тао, а тао делает человека. И когда я все знаю, никто не может на меня нападать. Потому что я могу делать боевое искусство. И я буду бить его морду. Может быть, совсем.
– Не верю, — заявил я самоуверенно. — Мне, например, ты не сможешь набить морду. Тем более совсем. Потому что ты маленькая симпатичная девушка, и я сильнее тебя. Тао здесь не поможет, природа возьмет свое.
– Сила — это мало. Сила — только внешнее. Сила — это совсем не искусство. Искусство — тут, внутри. Здесь, и здесь, и здесь. — Она показала