Демид. Пенталогия

и покаяться для облегчения вашей грешной совести!
– В чем я должен каяться? — прохрипел тот, кого назвали Франсиско Веларде. — В том, что я люблю Бога нашего так, как и должно любить его? В том, что денно и нощно обращаюсь к Нему и слышу глас Его, подобный гласу вопиющего в пустыне разврата вашего и сребролюбия вашего, жалкие вымогатели денег, прячущиеся под маской благочестия? Конечно, вы достигли единогласия в отношении моего приговора! Воры всегда достигают единогласия, когда речь идет о чужом имуществе. Да, я был достаточно богат. Но теперь я лишился всего! Вы забрали все, что у меня было, именем святой инквизиции. Чего вы еще хотите? Не довольно ли с меня? В чем мне каяться?! Вы продаете индульгенции — отпущение грехов за деньги. Неужели денег моих, что вы отняли у меня, недостаточно, чтобы отпустить все грехи мои на двести лет вперед?
Франсиско было лет около сорока. Он был человеком худым, если не сказать изможденным. Это было видно, поскольку он был полностью раздет. И еще было видно, что над ним уже неплохо поработали. Рот его был разорван с обеих сторон, и трудно было уже различить, где кончаются разбитые губы, а где начинается сплошная кровавая рана. Обритая голова вся была покрыта коричневыми пятнами — словно огромными мертвыми мухами. Тело его покрывали фиолетовые полосы кровоподтеков. Он сидел на деревянном стуле с высокой спинкой. Руки его были завернуты назад и связаны за спинкой стула. Ступни его ног находились в черных ящиках с винтами. А на бедре была грубая колючая веревка. В веревку эту была пропущена палка, она закручивала веревку настолько, что веревка впилась уже не в кожу — в мясо. Нога Франсиско посинела. Он испытывал невероятную боль и все же держался достойно.
– Речь его обличает в нем еретика, — заявил инквизитор, повернувшись к двум своим коллегам. — И все же мы творим правосудие, а потому не должны делать поспешные выводы. Еще раз повторяю: Франсиско Веларде, ваше дело рассмотрено всеми уважаемыми людьми, которым должно его рассмотреть. И все они пришли к выводу, что вы говорите неправду, отрицая греховную свою ересь. Но, из любви к Богу, мы милосердно предлагаем вам до начала пытки сказать правду, для облегчения вашей совести…
– Пытки… — Веларде усмехнулся бы, если бы ему позволил это сделать разорванный рот. — Стало быть, мне предстоят пытки? А что же тогда было тем, что я уже вынес? Если это не пытки, то что же тогда?
– Так вы хотите сказать правду, Франсиско Веларде? — невозмутимо произнес инквизитор.
– Я уже сказал правду. Какой-то особой правды для вас у меня не существует.
– Ввиду сего, по рассмотрении документов и данных процесса, мы вынуждены присудить и присуждаем сего Франсиско Веларде к пытанию огнем и веревками и, при необходимости, прочими средствами, по установленному способу, чтобы подвергался пытке, пока будет на то воля наша, и утверждаем, что в случае, если он умрет во время пытки или у него сломается какой-либо член тела, это случится по его вине, а не по нашей, и, судя таким образом, мы так провозглашаем, приказываем и повелеваем в сей грамоте…
Инквизитор громко читал, а подсудимый сидел и корчился от боли, связанный и искалеченный. Рядом с ним стоял большой полукруглый металлический чан на трех ножках, в нем горел огонь. К стене были аккуратно прислонены предметы необычной конфигурации — похожие на большие крючки, вилы и зазубренные пилы. Все они были ржавыми, покрытыми высохшими потеками крови. Только острые части их были наточены и сверкали в свете пляшущего в очаге огня. Инструменты для пыток — вот что это было такое.
И все это называлось ПРАВОСУДИЕ.
Волосы встали дыбом на моей голове. Я, конечно, представлял, что такое святая инквизиция. Теоретически. Но теперь я понял, что это такое на самом деле. Нужно увидеть это своими глазами, чтобы понять, что это. Все это уже было в истории человечества — повторялось раз за разом, как дурной сон. И я уже видел такое своими глазами.
Когда я был мальчишкой, мы часто играли во дворе в войну. В фашистов и НАШИХ. Никто не хотел быть фашистом. Все хотели быть НАШИМИ. Гордо стоять, изображая сцену допроса, надменно поворачивать голову к мучителям и произносить громким героическим голосом: «Я ничего не скажу вам, проклятые фашисты! Можете меня пытать!!!»
И мы пытали друг друга. Изображали, что пытали, потому что так было в фильмах. Отвратительные фашисты пытали там отважных партизан, и те хладнокровно переносили все жалкие потуги вырвать у них правду: о том, где находится партизанская база, и сколько у партизан оружия, и где находится подпольный обком.
Мы играли. И я еще не знал тогда, и никто из нас, мальчишек, не знал, что на самом деле все совсем не так. Что чаще всего настоящие пытки бывают не тогда,