Демид. Пенталогия

схватил пытаемого за уши и прижал голову его к спинке стула. Первый палач высоко поднял свой отвратительный инструмент и медленно опустил его. Раздалось шипение, и запахло горелым. Франсиско завопил так, что у меня заложило уши.
Теперь я понял, что за коричневые пятна были на голове у Веларде. Это были места, где кожа обуглилась.
Я отпрянул от глазка, не мог я больше этого видеть. Будь моя воля, я ворвался бы сейчас в эту комнату и перебил всех этих садистов-инквизиторов. Нет, пожалуй, я не стал бы их убивать. Нельзя убивать людей, какими бы кошмарными они ни были. Я просто вырубил бы их и вытащил отсюда несчастного Франсиско. Он Никак не заслуживал таких пыток.
Глупо было так думать. Что мог я сделать один в этой крепости, где наверняка полным-полно вооруженных стражников?
Я медленно побрел дальше. И скоро наткнулся на следующий глазок.

Здесь допрашивали женщину. Она была обнажена до пояса, связанные руки ее лежали на коленях. Ее еще не пытали. Наверное, ее и не было нужды пытать, потому что она и так ничего не скрывала. Она, бедненькая, испуганная до смерти, и так соглашалась со всем тем, что говорили ей четыре урода с бритыми макушками, сидящие за столом. Она была готова признаться в чем угодно и просила благородных великодушных сеньоров инквизиторов не применять к ней пытки. И вот тут-то она, конечно, ошибалась. Потому что пытки были фирменным блюдом в этом заведении, ради них-то все это и затевалось. И четверо людей в бурых сутанах уже облизывались в предвкушении лакомого зрелища.
– …И все же она упорствует в своей ереси, — заметил один из них. — Придется допросить ее должным образом — прибегнув к пытке! Палач!…
– О, нет! — Женщина упала на колени и воздела связанные руки перед собой. — Прошу вас!… Милостивые сеньоры! Что я еще не сказала? Я призналась вам, что принадлежала к отвратительной секте alumbrados…
– Ты еще не призналась в своей лютеранской ереси!
– Да, да, я признаюсь, — поспешно сказала женши-на. — Если вам будет так угодно, досточтимые господа, я могу признаться и в этом. Правда, сама я не ругала Папу, клянусь. Я не отрицала власть Папы, и не отрицала существование Чистилища, и не говорила, что молитвы Ave Maria и Salve надо читать не дальше слов mater dei. Я была хорошей католичкой! Но я знала одного фламандца. Он говорил много дурного про испанцев, говорил, что они — грешники и свиньи, и много добра говорил про фламандцев. Говорил, что у фламандцев правильная вера, и говорил, что Лютер — святой…
– Как звали этого нечестивого иностранца?
– Я не помню! — Женщина зарыдала. — Я видела его всего два раза! И он…
– Вот видите, уважаемые лиценциаты. — Инквизитор наставительно поднял указательный палец вверх. — Обвиняемая созналась в страшном грехе. Лютеранская ересь — что может быть страшнее? Отпустить лютеранина без пыток — это согрешить перед Богом. К тому же, она упорствует в нежелании своем выдать своих отвратительных сообщников…
Женщина обреченно молчала, оцепенев от ужаса. Она наконец-то поняла, куда попала.
– …а потому обвиняемая донья Катерина де Ортега приговаривается к tortura del agua [Пытке водой (исп.).], снисходительно учитывая то, что она женщина благородного происхождения и имеет склонность к примирению с Богом…
Палач извлек из ящика огромную воронку. Потом он схватил бедную женщину за руки, швырнул ее на скамью и начал привязывать ее ноги к скамье широким черным ремнем.
– В каком виде будет проведено испытание, коллега? — обратился один из инквизиторов к другому. — Per os или per anum?[Через рот или через заднепроходное отверстие? (лат.)]
Я отвернулся от глазка. Не хотел я видеть то, что произойдет дальше. Я представлял, как это происходит, видел в Музее инквизиции. Такая пытка применялась обычно к женщинам. У этих садистов пытка водой почему-то считалась более великодушной. Жертву клали на скамью вверх лицом, привязывали и в рот ей вставляли специальную воронку. В воронку наливали воду, литр за литром. Несчастная должна была глотать все это — или захлебнуться. И скоро живот ее раздувался, как пузырь. Боли были адские. Мало того, если обвиняемая упорствовала и не хотела сознаваться в том, в чем ей было предписано признаться, ее били деревянной палкой по животу. Несколько хороших ударов — и внутренности разрывались…
Впрочем, до этого доходило редко. В цели добрых, благочестивых и набожных инквизиторов не входило убить свою жертву. Ее надлежало только должным образом искалечить, но оставить в живых. Чтобы жертва могла доползти до аутодафе [Аутодафе (auto-de-fe) — акт публичного покаяния еретиков, оглашения