Демид. Пенталогия

месте, командует по своему магическому радио, а я должен подставлять задницу. Пошел к дьяволу!
Во вторую дверь я заглядывать не стал. Я и так знал, что там допрашивают Катерину де Ортегу, иллюминатку. Это было, конечно, неблагородно с моей стороны — не заступиться за женщину. Но я предполагал, что с ней не сделают ничего ужасного, поскольку она не отрицала вины своей и вела себя покаянно. А я знал, что могу спасти только одного человека. И я уже сделал свой выбор.
Я хотел помочь тому, кому уже никто не мог помочь, кроме меня. Кого, вероятнее всего, ждал костер, потому что он плюнул в лицо своим мучителям.
Третья дверь была слегка приоткрыта. Я устроил перевязь для кинжалов поудобнее, взял в каждую руку по ножу и шагнул вперед.
Похоже, здесь была временная передышка, связанная с тем, что пытаемый в очередной раз потерял сознание. Один из палачей обливал его из глиняного кувшина водой, второй устраивал поудобнее в горящем очаге свой жуткий инструмент.
Я сделал пять быстрых шагов и оказался у стола с инквизиторами. Они оторопело вытаращились на меня.
– В чем дело?! — завизжал вдруг один из них, тот самый толстяк. — Какое право имеют входить на заседание трибунала всякие простолюдины? Кто допустил этого босяка на audiencia de tormento? Палач, выведи его отсюда! И пусть будет наказан примерно за свою неучтивость! Сто розог ему! Нет, двести!
– Это кто здесь простолюдин? — прошипел я, приставив нож к его жирному горлу. — Ты хоть представляешь, с кем имеешь дело, жирная и неграмотная свинья?
– Если ты не босяк, то, по крайней мере, разбойник! — прохрипел монах. — Брось свой нож, негодяй, иначе костер покажется тебе легким развлечением…
Я уже собирался гордо произнести что-нибудь вроде: «Я — благородный дон Мигель Гомес де Ремьендо, сын Хуана I Нижегородского, лиценциат, магистр теологии, странствующий кабальеро», — но взглянул на свою одежду и осекся. Холщовые рубаха и штаны, веревочные сандалии… Люди благородного сословия так не одеваются.
– Неважно. — Я слегка уколол толстяка острием в шею, и он взвизгнул. — Да, я и вправду разбойник, о благородстве имею очень смутное представление. Во всяком случае, я не настолько благороден, чтобы пытать огнем и веревками ни в чем не повинных людей! Я просто и неблагородно перерезаю глотки тем людям, которые мне мешают, особенно жирным доминиканским монахам, лживым шакалам, алчным прислужникам Папы и Дьявола! А поэтому советую всем вам не совершать никаких движений без моего приказа. Очень советую. И если вы будете плохо себя вести…
Наверное, я произносил слишком длинную и выспреннюю речь. Короче надо было: «Лечь мордами в пол, руки на затылок и не дышать!!!» Потому что я не слишком испугал их. Один из палачей опомнился. Он выхватил из чана свои двурогие вилы с раскаленным докрасна наконечником и метнул их в меня. Он сделал это на редкость быстро, его мастерству можно было позавидовать. К тому же он учел мою ошибку. Я держал правой рукой нож у горла инквизитора, свободна была только левая моя рука.
И все же я успел. Метнул в него нож левой рукой и схватил этой же рукой летящий на меня двузубец. Я хорошо умею ловить предметы на лету. Потому что я — жонглер.
Лучше бы я этого не делал. Лучше бы я уклонился, пусть даже свалился бы при этом на пол. Я вполне успел бы это сделать. Мои хватательные рефлексы профессионального жонглера подвели меня. Я привык ловить все, что мне кидают. И на этот раз я поймал вилы из раскаленного железа.
Я завопил так, что сам чуть не оглох. Я выронил вилку прямо на сутану монаху, и она задымилась. К тому же во время броска я резко дернулся и чиркнул монаху ножом по горлу. Не думаю, что я перерезал его, потому что люди с перерезанным горлом так не визжат. Они булькают. Но из царапины на шее толстяка текла кровь, от сутаны его валил дым, и он был уверен, что его подожгли и обезглавили одновременно. Он верещал и взывал к Божьей Матери голосом тоньше, чем у кастрата.
Главный инквизитор, сидевший ближе всех к двери, воспользовался суматохой. Он свалился со стула на четвереньки и помчался к выходу с похвальной для любого четвероногого скоростью. Наверное, мне не нужно было трогать его, но я уже плохо соображал. Я метнул в него нож — тот, что еще находился у меня в правой руке, обагренный кровью толстяка. Нож воткнулся в ягодицу инквизитора. Инквизитор взвыл и все же нашел в себе силы для последнего прыжка и исчез за дверью.
Так, один сбежал. Этого еще только не хватало.
Я попытался охладить свою голову, хотя левая рука болела так, что лишала меня разума. Так. Так-так-так… Растак, разэдак.
Я обвел глазами комнату. Толстяк перестал визжать, опустил голову и осторожно ощупывал свою шею — очевидно, проверяя, нельзя ли вложить в