Демид. Пенталогия

– Да какой я огромный? Это вы тут все карлики. — До меня начало доходить, в чем дело. — Наверное, это акселерация. Я читал где-то, что в Средние века люди были сантиметров на двадцать ниже обычного роста современного человека. А я — высокий даже для нашего времени.
– Акселерация? Средние века? Сан… сантиметров?… Как вы сказали? Я не знаю таких слов. — Веларде морщил лоб, пытаясь вспомнить. — Я ученый человек, лиценциат. Но мне непонятно. Простите…
– Какой сейчас год?
– Тысяча пятьсот шестидесятый от Рождества Господа нашего, Иисуса Христа. Пятнадцатое августа.
– Bay! — Я хлопнул ладонью по колену. — Это ж надо, куда меня закинуло! А я — из самого конца двадцатого века.
– Я же говорил — он демон! — раздался вдруг визг из угла. — Только демон может переходить во времени и бесчинствовать безнаказанно в святом месте! Он демон из ада, а то и сам Дьявол!
Я подскочил от неожиданности. И увидел у стены двух монахов, сидящих на стульях и связанных спина к спине. Я совсем забыл про них.
– А-а, господа инквизиторы! Я-то думал, что вы уже на том свете.
– Ты, исчадие адово! Сгинь, сгинь, пропади, наваждение лютое! — Толстый доминиканец попытался плюнуть мне в лицо, но во рту его было сухо. — Auditorium nostrum in nomine Domini…[ Помощь наша в имени Господа… (лат.)]
– Молись, молись, жирный святоша. Только знаешь, у меня для тебя плохая новость. У нас в аду для таких, как вы, инквизиторов-доминиканцев есть специальный зал пыток! Вы истязаете здесь, на земле, невиновных людей именем Божьим! Вы разрываете их кожу, терзаете плоть их огнем, подвешиваете их на дыбе и корчитесь от наслаждения, глядя, как жертвы ваши кричат от непереносимой боли! Вы вливаете им внутрь воду, пока не начинают рваться кишки, вы сдавливаете их пальцы в тисках и медленно крутите винты, вы протыкаете кожу иглами… Вы приговариваете их к костру, а сами ерзаете от нетерпения побежать и поскорее запустить ваши жадные персты в добро, конфискованное у несчастных! Золото — вот ваш единственный Бог! Так это?
– Нет, нет… — забормотал инквизитор. Глазки его бегали.
– Так ли это?! — заорал я и схватил его за глотку.
– Так! — Инквизитор задергал связанными ногами, выпучил глаза. — Так. Простите, милостивый сеньор Демон Из Ада, истинная правда, что так. Но я не самый сребролюбивый, клянусь… Я знаю многих из инквизиции, кто жаден, как сам Сатана! Я назову их немедленно…
– Заткнись, гнусный доносчик! — Я отпустил его горло. — Я не убью тебя сейчас, не хочу марать руки свои о такую кучу дерьма, как ты! Но помни: то, что свершаете вы, инквизиторы, на этом свете, есть самый наистрашнейший грех пред Богом! И муки ваши на том свете будут неописуемы и бесконечны! Не будет в них перерыва даже на Страшный суд, не увидите вы Чистилища, не будет вам надежды на прощение, ибо вам уготовлена прямая дорога в ад, на самое дно его, в самое пекло! Сам Дьявол разорвет ваше горло кривыми когтями своими, и назначены вам будут муки: за каждую иглу, загнанную под ноготь жертв ваших, вам острый кол да загнан будет; за каждую веревку, закрученную на Руке либо ноге, скручено все ваше тело будет тысячу Раз, подобно веревке; за каждого осужденного, сгоревшего на костре, будете гореть вы десять тысяч лет, и кричать в корчах, и не сможете вы задохнуться, и остаться в огне без чувств, ибо не отмерен будет срок мук ваших здовых…
Я замолчал. Наверное, я перестарался в своих описаниях. Потому что у ног монаха расплылась лужа мочи, а сам он сидел без сознания. Глаза его закатились под лоб, рот был открыт, и слюна текла на подбородок. Я обошел вокруг стола и посмотрел на второго доминиканца. Он тоже был в обмороке.
– Вот она, разящая сила слова. — Я взял скатерть со стола и накинул на инквизиторов. — Пусть посидят в темноте, подумают о своем поведении. Тем более, что их, кажется, скоро освободят.
Похоже было на то. Дверь с той стороны уже рубили топором. Это была на редкость прочная дверь. В наше время в нее просто бросили бы пару гранат, и она разлетелась бы на куски. Но здесь гранат не существовало, и дверь пока держалась.
Пока.
– Их освободят… — задумчиво произнес Франсиско. — Их освободят, а нас с вами сожгут на костре. Если мы, конечно, доживем до костра. Если же нас замучат до смерти и мы не доживем до аутодафе, что вполне вероятно, то нас сожгут in effigie [Посмертно (лат.).].
– Черта с два! Простите за богохульство. — Я вспомнил вдруг, что желательно предпринять какие-то действия, чтобы унести отсюда ноги. Я нагнулся, собрал с пола три оставшихся кинжала и вставил их в гнезда перевязи. Потом повернулся к Веларде.
– Как вы себя чувствуете, Франсиско?
– Уже лучше. — Франсиско медленно, опираясь на мою руку, встал. Стоял, смотрел на меня