Демид. Пенталогия

Я попытался сесть, но снова свалился на пол. Голова моя дико кружилась.
– Эй, люди, — тихо позвал я. — Помогите встать. Я сам не могу.
Они примчались на кухню, топая, как носороги. Не знаю, чего им больше хотелось в этот момент — обнять меня или дать мне по физиономии. Изумление было написано на их лицах. Изумление и невероятное облегчение.
– Dichosos los ojos! [Глазам своим не верю! (исп,)] — заорал Эмилио. — Ты когда yспел прийти?! Мы только что здесь сидели, на кухне, минут пять назад! Ты как сюда попал?
– Телепортировался. — Я скривился, потому что вопль Эмилио иглой вонзился в мою больную голову. — Не ори, ради бога! У меня башка раскалывается.
– Понятно, — Цзян смотрела строго, руки сложила на груди. — Ты опять пьяный. Ты пил много виски. А теперь лежишь на полу. А мы тут беспокоились про тебя, потому что ты не был целый день и не приходил работать.
– Меня закинуло в прошлое. — Я облизал губы сухим языком. — А дон Рибас Алонсо де Балмаседа… Это он напоил меня. Я так понимаю, что специально, чтобы я потерял сознание и телепортировался обратно. Он колдун, этот дон Рибас, Там еще инквизиция была…
– Алкогольный бред, — констатировал Эмилио. — Наш русский упился до чертиков. Слушай, братишка, я же предупреждал тебя — не пей столько, будешь иметь проблемы… Ты посмотри — ты же весь в синяках. Опять подрался, что ли.?
– Попробовал бы ты не напиться, если бы ты убил человека, — пробормотал я. — Посмотрел бы я на тебя.
– Ты еше и убил кого-то? — Глаза Эмилио полезли на лоб.
– Да. Зарезал одного гада — Альваро Мясника. Он палач, сифилисом меня хотел заразить. Да ты не беспокойся, это не здесь, а в тысяча пятьсот шестидесятом году от Рождества Христова.
– Так, — скомандовал Эмилио. — Берем этого шизофреника за руки, за ноги и тащим в ледяной душ. Пусть протрезвеет маленько. Иначе он меня до инфаркта доведет.
– Не надо в душ, — запротестовал я. — Положите меня на диван. Я и так отойду. Только мне надо тоника — холодного, литра два. Он в холодильнике стоит.
Уговорил, кажется. Наклонились надо мной Эмилио и Анютка, дабы помочь встать. Эмилио нежно обхватил меня за живот и приподнял. И тут же заорал и уронил меня обратно на пол. Так, что я шмякнулся затылком о линолеум.
– Т-ты полегче, мать твою, — пробормотал я. — Че ты меня бросаешь-то как? Как прям не знаю кого…
– Я укололся! — Эмилио рассматривал дырку на своей рубашке. — Что у тебя там?
Он задрал майку у меня на животе и присвистнул:
– Ого! Посмотри, Цзян! Твой дружок еще и с холодным оружием по улицам шляется. Нет, по нему определенно тюрьма плачет!
– Это что? — спросила Цзян.
– Это? — Я с трудом поднял голову и посмотрел на свой живот. — Это нож.
– Я догадался. Ты им что, колбасу режешь? Таким кинжалом? Настоящим.
– Это метательный нож. Оттуда, где я был. Вот вам, кстати, доказательство.
Голый мой живот перепоясывал черный пояс из овечьей кожи. И только одно из семи гнезд было занято. Там находился метательный нож — тот единственный, который я не использовал и с которым дошел до самого имения дона Рибасаде Балмасёды.
– Мне нужно уходить на работу. — Цзян смотрела на часики. — Ты сейчас не можешь уходить на работу, Мигель?
– Нет. — Я протянул руку. — Анюточка, солнышко, иди сюда поближе.
Она присела на корточки и погладила меня по голове.
– Мигель… Ты — loco. Ты знаешь это?
– Да. Я — consagrado loco.[ Посвяшенный сумасшедший (исп.).]
– Я не буду целовать тебя сейчас, потому что ты пахнешь… Неприятно. Как muerto.[ Мертвый (исп.).
– Я живой, — сказал я. — Это не мой запах. Это запах других… Других мертвых. Я приму душ и снова буду пахнуть, как живой. Я расскажу тебе все, что случилось, солнышко. Потом. Ты скажи там на работе, что я заболел. Я выйду завтра. Обязательно.
– Ты не сможешь завтра.
– Смогу.
– Я возьму твой скутер?
– Да. Езжай осторожно.
– Хорошо. Да… вот еще что. Я тебя люблю. И она все же поцеловала меня.

Я лежал на диване. А Эмилио нервно ходил по комнате.
– Слушай, — сказал он. — Это ты стащил у меня пару марок? Признайся честно.
– Не стащил, а взял, — сказал я. — Ты сам разрешил мне взять их.
– Я? Разрешил?! Не может такого быть! — Он стукнул себя кулаком по лбу. — Наверное, я был очень пьяный.
– Наверное. Думаешь, я один бываю очень пьяный?
– Ну, и где сейчас эти марки?
– Чего ты привязался к этим несчастным маркам? Использовал я их. Приклеил на конверт. Он на кухне лежит.
– Приклеил?! — заорал Эмилио. — Ты что, лизал их? Языком?!
– Не ори, — я сделал страдальческую