Куда ж тут деваться? Приходится крутиться. Во-первых, нужно выжить, во-вторых, нужно спасти тех людей, что тебе дороги (хотя бы их). Увы, трудно выбраться из трясины, оставшись самим собой. И уникальные способности, обретенные в ходе жизнеопасных передряг, уже не могут обрадовать. Справиться бы с ними…
Авторы: Плеханов Андрей Вячеславович
ты до сих пор жив. И жрешь ты слишком много, Шустряк, — только успевай тебя кормить. Видишь, как благородный господин Бурбоса ради тебя старается! Откуда ж деньгам-то свободным взяться? Какие ж там рубашки? Шесть лет рубашек не покупал…
Врал он все — по глазам я видел. Был он достаточно богат, и только жадность не давала ему купить себе что-то поновее и поприличнее. Итак, звали этого мерзавца господином Бурбосой, и, судя по всему, знал я его уже в течение достаточно длительного времени. У нас была тема для разговора, проистекающая из нашего общего дела. Общее дело было очень простым — я зарабатывал деньги, а Бурбоса ими распоряжался.
Левая рука жутко чесалась, и я снова поскреб ее.
– Ты что, недоволен? — Бурбоса глянул на меня раздраженно, как на капризного ребенка, выпрашивающего очередную подачку. — Тебя-то я как одел! Тридцать флоренов выложил — попробуй найди одежду для такого верзилы!
Интересно, тридцать флоренов — это много? Я изучил свое изображение в зеркале. Пожалуй, выглядел я приличнее, чем Бурбоса. Я был весь в черном. На мне была рубашка из велюра с длинными рукавами, за неимением пуговиц завязанная многочисленными поперечными серебристыми тесемками, короткие черные бриджи и огромные башмаки из грубой кожи. Все не новое, но, по крайней мере, чистое.
Я понравился себе гораздо больше, чем коротышка Бурбоса. Лицо мое можно было назвать симпатичным, пожалуй, даже благородным. Ум светился в моих темно-зеленых глазах. И самое главное, это было именно мое лицо. Я узнал его — то самое лицо, которое я видел в зеркале всю свою жизнь, каждый день. К сожалению, ничего, кроме того, что это лицо принадлежало мне с самого рождения, я сказать не мог. Я не помнил даже своего настоящего имени.
Обстановку вокруг можно было назвать полубогемной, полуроскошной, полууродливой. Высокие потолки, отделанные ажурной пыльной лепниной, мраморный пол, черные колонны, темные ниши, в которых прятались статуи, неумело вырезанные из дерева и аляповато раскрашенные зеленой и розовой краской. Бесчисленные бронзовые канделябры, жирные свечи, горящие с чадом и потрескиванием. Многочисленные зеркала отражали людей — гуляющих по залам, беседующих друг с другом, пьющих вино из серебряных бокалов. Все эти люди были одеты так же крикливо, пестро и безвкусно, как и господин Бурбоса. Небольшой оркестрик, состоящий из женоподобного лютниста, двух обшарпанных флейтистов и одного бородатого и одноногого скрипача, фальшиво наяривал в углу музыку, навевающую тоску своей писклявостью и однообразностью.
– Не вздумай сегодня проиграть, — сказал Бурбоса. — Я поставил на тебя кучу денег. Ты, конечно, неплох. С тех пор, как тебе понавтыкал Козлоухий, ты ни разу не проигрывал. Но сегодня тебе драться с Бурым Чертом, а он намного сильнее Козлоухого. Бурый Черт и тебя сильнее, что уж там говорить. Он не проигрывал еще ни разу. Он побеждает уже три года — с тех пор, как оторвал голову Шепелявому. Хотя… ты быстрее его, Шустряк. Я думаю, новым победителем года станешь ты. Главное для тебя сейчас — правильно выбрать оружие.
Так… Значит, я умею драться. Я посмотрел на свои кулаки и подумал, что, пожалуй, это действительно так. У меня были широкие ладони, длинные сильные пальцы. Руки были покрыты царапинами — свежими и зажившими. Похоже, я часто пользовался этими руками, чтобы набить кому-то физиономию.
– И какое оружие ты мне посоветуешь? — спросил я.
– Фаджету, конечно, — твое коронное оружие. Никогда бы не поверил, что при помощи такой ерундовины, как фаджета, можно справиться с топором, мечом или кусилом. Но ты умеешь это делать. Бери фаджету, Шустряк. В тот раз, когда тебя побил Козлоухий, ты пытался отбиваться алебардой. Больше не советую. Хорошо, что тебе руку тогда не отрубили.
– Какую руку?
– Левую. — Бурбоса посмотрел на меня с недоумением. — Ты сам должен помнить, какую руку тебе покромсали, Шустряк. Странный ты тип, Шустряк. Клянусь Госпожой, странный! — Он постучал себя пальцем по лбу.
Я задрал рукав, обнажил левое предплечье и обнаружил, что то место, которое чешется, представляет собой огромный багровый рубец со следами грубых швов. Шрам еще не зажил — на вид ему было меньше недели. Серая влажная нитка торчала из середины шва. Я стиснул зубы, сморщился от боли и выдернул ее. Зуд утих.
– Я — странный, — согласился я. — Но я ведь всегда был странным, не так ли?
Почему- то мне была приятна мысль о том, что я -странный для этих людей. Может быть, даже немножко сумасшедший. Я все больше убеждался в том, что не жил в этом обществе всегда, а пришел откуда-то. И мне хотелось верить, что в том месте, откуда я пришел, порядки были другими.
– Ты всегда был странным, — утвердительно кивнул коротышка.
