Демид. Пенталогия

После чего мы связали их подручными средствами и покинули Обитель Закона, не забыв прихватить с собой Флюмера, который к этому времени оправился настолько, что стал передвигаться на собственных нижних конечностях.
Мы оказались на свободе.
День, который начался погано, закончился не так уж и плохо.

Итак, мы двигались по городу. Рассвет уже вытеснил из города тьму: бесшумно, сонно вполз на узкие улочки, вылепил из ночной бесформенности дома, деревья, фонари, булыжную мостовую, растушевал их одинаковой дымчато-серой краской. Я удивленно озирался. Определенно было в этом городе что-то ненормальное. Я еще не мог сказать, что именно, поскольку не помнил, как должен выглядеть нормальный город. Издали каждый дом казался красивым, но, когда мы подходили к нему, непременно обнаруживались признаки какой-нибудь домовьей болезни: ревматически по косившиеся углы, штукатурка, отслоившаяся неровными пластами, червоточины дыр в черепичных крышах, окна, потерявшие свою форму — уставшие сохранять свою прямоугольность и сползающие вниз по стене. Это выглядело так, словно люди не умели ремонтировать свои дома. Не умели, потому что это никогда не было нужно, а теперь вдруг понадобилось, но навык так и не появился. Мы проходили одну улицу задругой, и везде было одно и то же. Нам встречались здания разной формы и высоты, разных архитектурных стилей, но во всех них было что-то общее. Кто-то построил весь этот город одновременно, — пришло мне в голову. Кто-то выстроил город много веков назад, сообразуясь с собственными желаниями и вкусами, населил его людьми — такими, какими он хотел бы их видеть. С любовью и старанием украсил город милыми изящными деталями, подобающими скорее женской романтичной натуре, чем рациональной мужской. И веками поддерживал чистоту и уют в своем городе, а может быть, и чистоту мыслей его обитателей. Чистоту дум. А потом потерял способность делать это. Город начал расползаться по швам, и чистота мыслей сменилась грязью. Я увидел фонтан на городской площади. В центре фонтана находилась высокая статуя красивой обнаженной женщины — совершенного создания, предназначенного для любви и счастья. Только лицо этой женщины было искажено болью и невыносимой мукой. Огромные толстые змеи, отлитые из позеленевшей бронзы, окружали ее, и кровь, что била из их открытых пастей, струями текла по белому мраморному телу статуи. Да нет, пожалуй, это была не статуя. Это была настоящая, живая женщина! Она вздрагивала, передергивалась в судороге, когда очередная из змей устремляла вперед свою треугольную голову и вцеплялась в нежную человеческую плоть, оставляя неровную рваную рану. Женщина кричала — страшно, беззвучно. Она пыталась избавиться от оцепенелого своего состояния, преодолеть скованность, чтобы вырваться из круга змей, и не могла этого сделать.
– Проклятые твари! — Я наклонился, поднял булыжник, вывернувшийся из мостовой, и запустил им в голову одной из рептилий. Бросок был точен, но камень пролетел сквозь голову змеи, миновал его беспрепятственно, как бестелесный призрак. Женщина повернула ко мне голову, и я увидел, как узнавание появилось в ее глазах — смутное, недоуменное, продирающееся сквозь вязкий туман забвения.
– Что это за фонтан? Что за извращенец его построил? — Я схватил Флюмера за руку.
– Это? — Флюмер щурился, подслеповато всматривался в центр площади. — Раньше этого фонтана здесь не было. Думаю, что и сейчас его нет. Это всего лишь сон. — Чей сон? Наш?
– Сон Госпожи Дум. Сейчас она спит. Люди редко ходят по городу ночью. Но говорят, что если выйти на эту площадь перед рассветом, то можно увидеть сон Госпожи. И еще говорят, что сны ее стали ужасными, такими, как это, — старик вытянул руку вперед и показал на фонтан. — Раньше эта площадь покрывалась ночью благоухающими цветами, и по ней бродили золотые олени. Раньше все было по-другому. Госпожа была здорова…
Я уже знал, что у этого мира был свой создатель, свой Бог, а точнее, Богиня. Знал, что местные жители называют это сверхъестественное существо Госпожой Дум. Я также знал мнение книгочея Флюмера, что Госпожа больна. И сейчас, глядя на город, я вынужден был согласиться с его мнением.
Ситуация, в которую я попал, совершенно меня не устраивала. В центре больного города я чувствовал себя, как Иова во чреве кита, больного раком. А возможно, даже и кита, сходящего с ума.(Иова? Кто это такой, кстати? Кто-то из моих прежних знакомых?)
Внезапно женщина издала вопль — такой пронзительный, что уши мои заложило. Тоска была в этом протяжном вое, и голод, и неукротимая ярость, и угроза — явная, плотная,