Куда ж тут деваться? Приходится крутиться. Во-первых, нужно выжить, во-вторых, нужно спасти тех людей, что тебе дороги (хотя бы их). Увы, трудно выбраться из трясины, оставшись самим собой. И уникальные способности, обретенные в ходе жизнеопасных передряг, уже не могут обрадовать. Справиться бы с ними…
Авторы: Плеханов Андрей Вячеславович
был слышен на расстоянии полусотни шагов.
– Крепко дрыхнет. — тихо произнес я, обращаясь к Цзян. — Это хорошо. Надеюсь, мы его не разбудим. Лишние свидетели нам ни к чему.
– Ага, — согласилась девушка и тут же пощекотала грязную подошву спящего соломинкой. Нога дернулась и исчезла под рогожкой. Храп немедленно прекратился. Я едва сдержался, чтобы не обругать мою попутчицу неприличными словами. Я схватил ее за руку, намереваясь сбежать и спрятаться где-нибудь в придорожных кустах. Впрочем, я опоздал. Человек в телеге резко принял сидячее положение, рогожка слетела с его головы и явила миру розовощекую заспанную физиономию, светлую шевелюру, невероятно взъерошенную и напоминающую сорочье гнездо, и два маленьких, сонно моргающих глазика бледно-голубого цвета. Если бы это существо, столь похожее на поросенка, начало хрюкать, я бы нисколько не удивился. Но оно запустило здоровенную лапу в спутанные волосы, почесало затылок и сказало:
– Здорово, Зян. Ты чево? Уже тово? А тырки?
– Ага. — У Цзян столь сложная фраза, преисполненная тайного смысла, не вызвала ни малейшего удивления. — Доброе утро, Трюф. Как спалось?
– Хорошо дрыхлось. — Круглые глазки здоровяка изучали меня с некоторым недоверием. — Я говорю, тырки купила?
– Да купила я твои тырки! — Девушка протянула парню связку каких-то желтых палочек, перевязанных бечевкой. — Шустряк, познакомься, это Трюфель. Мой друг.
– Здравствуйте, господин Трюфель, — церемонно произнес я, приложил руку к сердцу и слегка поклонился. — Безмерно рад засвидетельствовать свое глубокое почтение…
– Господин, скажешь тоже!… — Трюфель развязал бечевку, сунул в рот сразу несколько палочек из связки и захрустел ими с безмятежным удовольствием, как мальчишка. — Хорошие тырки! Сладкие! Почем брала?
– Три флориньи за пучок.
– Три?! — Светлые, едва обозначенные бровки Трюфа изумленно поползли вверх. — Да они там очумели совсем! Гадкие жадины! Гадкие!
– Ладно, Трюф, успокойся! — Цзян полезла в телегу. — Это мой подарок тебе. Я вам всем по связке купила. Кушайте на здоровье.
– Три флориньи… Гадкие жадины! бормотал парень, выбираясь из-под своей рогожки и усаживаясь поудобнее. — Да я за три флориньи… Эй, ты, как тебя там? Шустряк! Чево стоишь? Садись. Поехали.
Он лениво хлестнул лошаденку по крупу вожжами. Телега заскрипела всеми колесами и медленно тронулась с места. Я плюхнулся в душистое сено, лег на спину. Повозка двигалась по дороге, перекашиваясь на неровностях и подпрыгивая на ухабах. Я жевал соломинку и смотрел в небо.
– Слышь, Шустряк, а ты что, взаправду всех в этом году победил? — Трюфель чавкал своими палочками, и я с трудом разбирал его речь. — Чемпиёном, стал быть, стал?
– Взаправду.
– Тут вчера вечером промимо меня один кожевник проходил. Он говорил, что Бурбосе пятьдесят плетёв врезали. А потом в енквизицию забрали. За то, что он демоника укрывал. Тебя, стал быть.
– Так ему и надо, — заметил я.
– Нет, это все равно нечестно! — произнес Трюфель со всей горячностью, на которую только была способна его флегматичная натура.
– Что нечестно?
– Вот он, к примеру, демоника укрывал, и ему, как господину, только пятьдесят плетёв. А ежели узнают, что я, крестьянин, демоников прячу, то с меня енквизиторы шкуру живьем сдерут! Это что, честно? Я, может, тоже только плетёв хочу? Мне чево пятьдесят плетёв? Тьфу!
– А чего же ты тогда нас прячешь? — поинтересовался я.
– А кого хочу, того и прячу, — заявил Трюфель с неожиданным упрямством. — По мне, так вы, демоники, на хороших людей похожи в стократ больше, чем эти благородные вонючки. Вон Зян, к примеру… Как увижу ее, так просто дух внутри перешибает от приятности. Зян, ну так ты замуж пойдешь за меня? В который раз спрашиваю! Иди, не пожалеешь! У меня знаешь сколько еды! За месяц откормлю тебя — толще меня будешь!
– Не пойду, — сонно отозвалась Цзян.
– А чево?
– Не хочу быть толще тебя.
– Да я пошутил! Не хочешь — не ешь. Мне, может, худенькие нравятся.
– Трюф, отстань. — Цзян проснулась окончательно, потерла кулачками глаза. — Шустряк, ты не спишь?
– Нет.
– Как ты себя чувствуешь? — Девушка передвинулась ко мне поближе и положила голову на мою грудь.
– Так себе… Главное, жив остался. Это многого стоит.
– Ты живой, милый мой. Слава Богу! Я думала, что не успею.
– Ты успела.
Я протянул руку и накрыл ладонью тонкие пальчики девушки. Чувствовал я себя так, словно вырвался из молотилки, — каждая мышца отзывалась на движение надсадной болью. К тому же левый глаз заплыл тонкой щелкой и еле видел, а нижняя челюсть ворочалась при разговоре со скрипом. Но это было не
