Демид. Пенталогия

подходило название Светлый Мир. Скорее это можно было ы назвать Странным Миром. Во всем присутствовало нечто неустойчивое, нереальное, вызывающее тревогу. Облака в потемневшем небе напоминали формами хищных тварей, они передвигались с разной скоростью, разевали гигантские пасти и поглощали друг друга. Справа от дороги высился старый мрачный лес, и те звуки, что доносились оттуда, мало напоминали пение птиц. Зловещий Посвист и голодное цвирканье временами переходили в вопли — отдаленные, но исполненные такой боли и отчаяния, что кожа покрывалась мурашками. Слева находились поля, нарезанные на правильные, относительно небольшие прямоугольники. На них росло что-то фиолетовое и голубое, перемежающееся широкими зелеными пространствами. Сперва мне показалось, что все пространство засеяно цветами — фиалками, васильками или чем-то подобным. Но пока я всматривался в одно из полей, стараясь определить, что же там все-таки растет, оно проявило неожиданную прыть. Оно начало переползать на другое место. Ровные границы поля пришли в движение — невероятное, но совершенно явное. Фиолетовый прямоугольник шустро прополз сотню шагов и остановился. Сзади от него осталась широкая пожелтевшая полоса.
– Эй! — Я приподнялся на локте. — Цзян, Трюф, вы видели? Поле ползло!
– Ага. — Трюфель оглянулся на меня, моргнул светлыми глазками и повернулся обратно.
– Что — ага?!
– Ползло, — равнодушно констатировал Трюфель.
– Это что, нормально, по-твоему?!
– Ага.
– Значит, оно ползло, — произнес я зловещим голосом, испытывая желание вскочить и треснуть невозмутимого крестьянина по макушке. — И для чего же оно это делало?
– Оно пасется.
– То есть как пасется? — опешил я. — Там что, не растения, а животные какие-нибудь?
– Там аррастра.
– Это животные такие?
– Это аррастра. Ну такие, с листиками и цветочками…
– Растения, значит?
– Ну да.
– А чего же они тогда ползают?! — завопил я.
– Пасутся.
Я в изнеможении свалился обратно в сено.
– Останови, — сказал я.
– Зачем? На аррастровое поле захотел сходить? Это сейчас нельзя — аррастру трогать. Она еще незрелая. Может наброситься.
– Иди ты к черту со своей аррастрой. Мне отлить надо. Останови.
– А! — произнес Трюфель с неожиданным облегчением. — Так бы сразу и сказал. А то я думал, ты поползать решил. Бывают у нас такие чудаки — в аррастре поздней весной ползать. Говорят, удовольствие необнакновенное — как будто живым на небо попал. Тут, конечно, знать надо, как это делать. Не прозевать, когда поле переползать начнет. У нас вот Густав в прошлом годе так наползался, что и заснул прямо на поле. Ну, оно по нему и прошлось. Смотреть страшно было — шкуру живьем сорвало. Сам виноват. По мне, так дурь все это — по аррастре ползать…
– Слушай, если ты сейчас не остановишь, я тебе все сено обмочу, — сказал я. — А, да. Прошения просим. Только быстро давай — место тут гиблое, надолго останавливаться нежелательственно.
Он натянул вожжи, и кобыла остановилась. Я резво соскочил с телеги и, прихрамывая на отлежанной ноге, помчался в лес. Собирался спрятаться за ближайшим Деревом, дабы беспрепятственно совершить естественный процесс. Я переступил границу леса и начал спешно развязывать проклятые веревочки на штанах, путаясь в них пальцами. Я стремился обогнать свой мочевой пузырь и поэтому совершенно не обращал внимания на то, что происходило вокруг. А между тем лес явно заметил мое присутствие. Он затих. Прекратились лихие посвисты, и только шум ломающихся ветвей в отдалении напоминал о том, что лес жив и обитаем.
– Назад, дурак! — бешено завопил Трюфель. — Быстро назад!
Я еще не успел сообразить, что происходит, а он уже мчался ко мне, проявив неожиданную для такого увальня прыть и размахивая топором с длинной рукояткой. В то же мгновение оглушительный свист раздался у самого моего уха. Я повернулся и увидел тварь, сидящую на дереве.
Она почти сливалась с темной растрескавшейся корой, и только голова ее, размером с собачью, выделялась ярко, потому что светилась, излучая зеленоватое сияние. У твари было четыре челюсти, и когда она беззвучно разевала их, видно было, что все они усажены длинными зубами в несколько рядов. Длинный раздвоенный язык не был похож на змеиный, скорее он напоминал черную вилку с двумя острыми зубцами и жестко двигался вперед и назад в глубине пасти. Остальное я рассмотреть не успел.
Я дернулся назад, собираясь немедленно сбежать, но хищная тварь снова издала свой свист, и ноги мои замерли. Они не слушались меня, мои прежде безотказные ноги. Это было ужасно. Я понял, что сейчас меня будут есть.
Все это длилось не дольше чем один