Демид. Пенталогия

придумываешь?
– Иногда могу. Но сейчас — нет. Погаси лампу, пожалуйста…
– Понятно.
Я взял свой тюфяк и положил его рядом с постелью девушки, аккуратно пристроил рядом подушку, дунул на фитиль, и лампа погасла. Я стянул через голову рубашку, развязал тесемку штанов и снял их. Я лег на бок рядом с Цзян и потянул на себя покрывало.
– Это мое одеяло! — сердито фыркнула она и попыталась завернуться в ткань, как гусеница в кокон.
– Ты жадина, Цзян! — сказал я ей на ухо. — Гадкая жадина! Ты же знаешь — покрывало есть только у тебя. И я всегда уступал его тебе — потому что ты девушка. Но теперь я снял с себя всю одежду, я голый. И без одеяла я замерзну. Я замерзну и простужусь. И буду долго болеть — кашлять, чихать… Может быть, я даже умру. Прямо сейчас…
– Оденься…
– Ни за что. Не оденусь даже за сто связок тырков.
– Ты дурак…
– А ты — гадкая жадина.
– Ты правда голый? Ты врешь, да? — Голос ее пресекся взволнованной хрипотцой.
– Абсолютно голый. Голее не бывает. Можешь проверить.
– Врун. — Ручка Цзян выскользнула из-под одеяла и заскользила по моему бедру. Она по-прежнему лежала ко мне спиной, но попка ее сделала непроизвольное движение и прижалась к моему паху, слегка придавив то, что и так уже едва не лопалось.
– Зачем ты это делаешь?! — Пальцы девушки остановились на моей ягодице, замерли там в нерешительности, но пока не торопились уходить. — Зачем? Ты же знаешь, что я все равно тебе не разрешу.
– Ты думаешь, что я — это он? — Я не только шептал в ее нежное ушко, я облизывал ее ухо и чувствовал, как она вздрагивает от этого всем телом. — Ты думаешь, что я — Шустряк? Этот глупый верзила с зелеными глазами? Нет, солнышко. Я — это я. Я прихожу к тебе каждую ночь. Каждую ночь я прижимаюсь к тебе, едва ты закроешь свои милые, любимые мной глазки. Я всегда живу в твоей постели. Я прячусь в твоей подушке, обнимаю тебя вместе с твоим одеялом. Я вползаю в твои пальчики, когда ты ласкаешь себя. Это делаешь не ты. Это делаю я…
Цзян всхлипнула и убрала с меня руку. Но одновременно с этим взбрыкнула всем телом так, что одеяло вспорхнуло вверх и снова опустилось. Опустилось на нас обоих. Я обнял ее сзади. Провел пальцами по ее тонким предплечьям. Добрался до запястий. Дальше ее кисти прятались в штанах, были зажаты между бедрами, совершавшими непрерывные движения.
– Глупенькая… Почему ты делаешь это в одежде? Штаны нужно снять.
– Я… Я всегда снимаю их… Но сейчас… Она задыхалась.
– Дай-ка я помогу тебе.
– Не надо… Не мешай…
Я встал на колени, наклонился над ней, одной рукой приподнял ее за талию, а другой быстро спустил ее штаны до колен. Она получила свое удовольствие в тот же момент. Выкрикнула «Ой! Ой!» — этакие два словечка, одинаково звучащие на всех языках всех миров. Ягодицы ее, слабо белеющие во мраке, сжались, тело ее выгнулось вперед, а потом назад, а потом снова вперед, да так и застыло.
– Какая ты быстрая девчонка, — с завистью заметил я, окончательно стягивая с нее штаны. — Только начала и уже кончила…
– Обычно не так. — Она вдруг повернулась на спину и открыла глаза. — Это из-за тебя так быстро. Потому что ты пришел.
– Всегда к вашим услугам, госпожа. — Я приложил руку к сердцу и склонил голову. — Готов приходить к вам каждую ночь…
Рука ее заскользила по моей коже и вдруг удивленно наткнулась на некую анатомическую особенность, устремленную вверх.
– А ты… Так ты что, еше не всё?
– С чего бы это всё? — горько произнес я. — Я еще практически ничего. Когда вы начали кончать, сударыня, я еще даже не кончил начинать.
Она поднялась на колени, стащила с себя рубашку и прижалась ко мне, обхватила руками. «О боже! — пронеслось в моей перевозбужденной голове. — Я добился своего!» А она, маленькая негодяйка, провела губами по моей щеке, уткнулась в ухо и шепнула:
– Все равно я тебе не разрешу.
Я рухнул на тюфяк как подкошенный. Вот что могут сделать с человеком шесть гадких слов, произнесенных не к месту.
– Я тебе помогу. — Она легла рядом со мной и решительно обхватила рукой мое уязвленное мужское достоинство. — Правда, я не знаю, как это делается. Но ты мне покажешь, да?
– Мы поможем друг другу. — Пальцы мои скользнули вниз, в ее горячее и совершенно мокрое местечко. — Где ты себя гладишь? Вот здесь, да?
– Немножко глубже… Да…
Я не помню, сколько раз мы помогли друг другу в эту ночь, прежде чем заснули, совершенно потеряв силы. Но, проваливаясь в сон, я четко осознавал, что все это неправильно. Это было издевательством — отдавать себя рукам, если можно было сделать это обычным способом — простым, знакомым и таким приятным.
Я чувствовал себя настоящим извращенцем.