Его зовут Владимир Горский. Он сотрудник НКВД. После ряда жизненных перипетий, Владимир прибывает к новому месту службы в пограничный Брест. В июне 1941 года по приказу командования Горский отправлен в командировку на пограничную заставу. Помимо основного задания, ему придётся выполнить специальное задание на приграничной территории бывшей Польши. Утром 22 июня 1941 года пограничные наряды заставы обнаружив,что части Вермахта начали переправу через Буг вступают с ними в неравный бой. Ценой своих жизней пограничники пытаются остановить вражескую лавину, устремившуюся на родную землю. Вместе со всеми главный герой обороняет заставу. Содержит нецензурную брань.
Авторы: Самборский Вадим Леонтьевич
Доспорим! Я буду рядом…
По ходу сообщения добираюсь до основной пулемётной ячейке и вижу, что её как таковой, больше нет! Снаряд, выпущенный одной из самоходок, «удачно» попал, полностью разбив пулемётную точку. По краям воронки вижу расщеплённые осколками брёвна и доски, кое-где слабый огонёк лижет щепки и пучки травы, дымится земля. Взрывная волна смела прочь пласты дёрна с травой, ещё недавно идеально маскирующие ячейку. Расчёту повезло — они успели сменить ячейку, перетащив на подготовленную запасную позицию «максим», ленты с патронами, воду и всё остальное, необходимое для ведения боя. Сержант Чиркин лежит за сошками, смотрит в прицел, готовый в любой момент надавить на гашетку и открыть огонь. Горячаев, с бледным лицом, сидит на земле со свежей повязкой на плече и уже сам себе бинтует раненую руку. Коле не повезло — когда он переносил коробку с «ЗИП-комплектом» и запасным стволом, осколки разорвавшейся рядом мины угодили бойцу в плечо и в руку. Прошу разрешения присоединиться к ним и занять свободное место в окопе рядом с расчётом…
Не успел расположиться и немного обустроиться, как в воздухе раздаётся характерный шелест летящей мины, выпущенной из «двуногой трубы» миномёта. За мгновенье до взрыва, отбросив АВС-ку, успеваю сделать заячий скачок в сторону, падаю на живот лицом прямо в песок, руками закрываю голову, прижав ладонями уши. Гремит взрыв. Мина была шальная. Её сёстры, неся в себе сотни смертей, унеслись в другое место. От неминуемой кончины меня спас вещевой мешок, по простому сидор, которому удалось уцелеть в моей разбитой ячейке. Два осколка попали в него и потерялись, запутавшись в нехитром солдатском имуществе и в банке раздобытых консервов. Третий осколок, словно бритвой срезал каблук с сапога моей левой ноги. Четвёртому повезло больше — он укусил меня за предплечье левой руки, оставив на память длинный разрез на коже и задев трицепс руки. Если бы этот посланец смерти взял немного правее, то угодил бы мне прямо в затылок и мигом отправил бы меня к праотцам…
Сижу, прижавшись спиной к дощатой стенке окопа, и вижу как кровь, пропитывая ткань красным цветом, сочится сквозь распоротый рукав форменной рубахи. Никой боли от раны пока не ощущаю. Взгляд упирается на мою винтовку, присыпанную землёй, которой тоже досталось — осколок расщепил приклад, пробив его у затыльника, другой осколок попал в районе приёмника в секторный магазин с патронами. В голове сразу же возникло чувство, что остался без оружия, словно голый мужик, стоящий посреди переполненного отдыхающими людьми пляжа. Правда, у меня ещё есть верный наган и с десяток патронов к нему, но для серьёзного разговора, этого слишком мало. Конечно, в ближнем бою, как было час назад, наган выручает, но не более.
Индивидуальный пакет, который забрал у немца, положил в карман брюк, а свои два пакета лежат в «сидоре» за спиной и достать их будет не просто…
Парни! Вы там живы? громко кричу в сторону пулемётчиков: Эй, кто-нибудь! Отзовитесь!
Живы… но не все! слышу чей-то ответ. Голос говорящего слаб и еле слышен.
Встаю и, не обращая внимания на рану, иду к пулемётной ячейке. Подхожу и вижу, что дело совсем дрянь — Фёдор Чиркин убит. Осколок попал сержанту прямо в висок. Коле Коканову кусок стали впился в бедро, правда не задел кость и не перебил ни каких важных артерий. Боец лежит на земле, выше раны уже затянут жгут из тонкого брючного ремня, а Горячаев одной рукой пробует бинтовать ему рану. Станковый «максим» стоит целый и невредимый — защитный щиток снят, кожух охлаждения ствола не повреждён, лента с патронами заправлена и ждёт своей минуты.
Коля, как закончишь, прошу тебя… помоги и мне перевязаться обращаюсь с просьбой к Горячаеву, сам сажусь задницей на землю, рядом с Кокановым, потом произношу: Бинт лежит у моей ноги.
Надо лечь за гашетки, а я не смогу… плечо у меня… мозжит… видимо, кость задета скрепя зубами от боли объясняет боец, потом жёстко произносит слова: Эти гниды… сейчас полезут… А ты сможешь! Давай… терпи, сержант!
Морщась от появившейся боли, зажимаю искалеченную АВС-ку между ног, открепляю ружейный ремень, делаю петлю, в которую продеваю левую руку, затем помогая здоровой руке зубами, затягиваю ремень почти у самого плеча, поднимаюсь с земли и занимаю у пулемёта место первого номера. Закончив перевязку, Горячаев, словно боясь причинить телу товарища боль, одной рукой взяв его за воротник, волоком оттаскивает безжизненное тело Фёдора в нишу, покрывая восковое лицо зелёной фуражкой, тоже пробитой осколком.
Коля, а кто там лежит чуть дальше? спрашиваю бойца, пристроившего, как и положено второму номеру справа, после того как переворачиваюсь на спину, подставляя свою
