Его зовут Владимир Горский. Он сотрудник НКВД. После ряда жизненных перипетий, Владимир прибывает к новому месту службы в пограничный Брест. В июне 1941 года по приказу командования Горский отправлен в командировку на пограничную заставу. Помимо основного задания, ему придётся выполнить специальное задание на приграничной территории бывшей Польши. Утром 22 июня 1941 года пограничные наряды заставы обнаружив,что части Вермахта начали переправу через Буг вступают с ними в неравный бой. Ценой своих жизней пограничники пытаются остановить вражескую лавину, устремившуюся на родную землю. Вместе со всеми главный герой обороняет заставу. Содержит нецензурную брань.
Авторы: Самборский Вадим Леонтьевич
рану для перевязки.
Вася… Ступнин и… Гришка… Синяков, слышу тяжёлое прерывистое дыхание и ответ: — Передохну… мало-мало… ребят тоше… снесу.
Гришка, это тот, который из кавалерийского отделения? Второй повозочный? уточняю у Николая.
Да, из нашего, вместо Горячева подтверждает Коканов.
Коля, тот, который ефрейтор! Ты сам уйти отсюда сможешь? обращаюсь к Коканову. Возьми мою битую АВС-ку. Пусть она будет тебе вместо костыля. Пока есть силы, уходи! Там в дальнем окопе ещё не все наши ушли — стрельбу из ППД слышно, из «дергтярёва» кто-то садит и винтовки бухают. Мы сами тут управимся.
Никуда не пойду! Здесь умирать буду! звучит твёрдый ответ ефрейтора.
Дурак ты, Николай! Война только началась и закончится не завтра, пытаюсь убедить раненого, потом решаю надавить уставом: Товарищ ефрейтор! Как старший по званию, приказываю вам срочно эвакуироваться, выжить, добраться до наших и отомстить за всех, оставшихся здесь! Приказ вам понят…
Колька, ты его слушай, он правильно говорит, не дав мне закончить, поддерживает Горячаев. Если дойдёшь, то расскажешь, как мы тут гибли… в первый день войны.
Коканов, вытирая рукавом навернувшиеся из глаз слёзы, со стоном поднимается и, опираясь на винтовку, расщеплённый приклад которой упирает себе в подмышку, делает несколько хромых шагов, уходит из окопа, но вдруг останавливается, поворачивает в нашу сторону свою голову и произносит: Прощайте мужики!
Остались вдвоём. Николай, с побелевшим лицом, лежит рядом, его рука дрожит, но он держится, показывая всем своим видом, что готов поддерживать ленту с патронами.
Коля, тебе не плохо? видя состояние товарища, прямо спрашиваю его и предлагаю: Давай, я сейчас крикну Серёгу Калмыкова. Думаю, что лишним он здесь не будет!
Зови, слышу, как слабеющим голосом соглашается мой напарник.
Серёга! Калмыков! Ты там живой? Двигай к нам! ору, что есть мочи и зову сержанта.
Калмыков появляется у нас не сразу, но, придя в ячейку, он осматривается и сразу же всё понимает.
Я рад, что будем снова вместе их бить! произносит сержант, принимая командование расчётом, потом отдаёт распоряжения: Буду работать первым номером, Горячаев правит ленту, Горский подносит патроны, следит за полем и выбивает командный состав.
Одну атаку мы отбили, вернее сказать, что человек пятнадцать немцев попытались подняться и перебежками сократить расстояние до нашего окопа. Серёга одной очередью сваливает нескольких штурмовиков и скорее всего их командира тоже, потому что у остальных желание продолжить наступление быстро угасает, и они снова ложатся на землю. Правда, в этот раз, солдаты не стали просто лежать посреди поля, а дружно начали окапываться, ковыряя своими лопатками сухую землю… Более того, помня, сколько их товарищей умерло, лёжа без укрытия под открытым небом, несколько солдат смогли закинуть в нашу сторону дымовые гранаты, после хлопков которых, над полем возникло густое белое облако, из-за которого ни черта не видно.
Калмыков, так сказать на ощупь, поводит стволом слева направо и длинной очередью бьёт в белый дым, почти над землёй, потом он ведёт стволом, выплёвывающим пули, справа налево, заставляя штурмовиков лежать на задымлённом поле. Через несколько минут плотное облако редеет, потом исчезает совсем. Наш пулемёт временно замолкает, а вот сильно правее нас, судя по звуку, из окопа, где остались Сороковин, Сафронов и Захаров, слышна монотонная стрельба из «дегтярёва», заглушающая стрельбу из винтовок, гремят разрывы наших «эргедешек» и лимонок. Слева от нас можно различить, как кто-то бьёт короткими очередями из ППД, одиноко хлопают винтовочные выстрелы. Затем в дело вступает максаковский «дегтярёв», своими скупыми очередями сдерживающий наступающих штурмовиков, заставляя их залечь. Потом везде наступает зловещая тишина. Перед нашим окопом слышны стоны и неразборчивые слова на чужом языке. Кажется, на этот раз мы опять отбились и остались живы…
Сергей, ты когда бил по дымовухе, тоже подстрелил не одного, делится Николай. Слышишь, как кто-то стонет в траве, чего-то бормочет или просит. Интересно чего?
Чего, чего — жить хочет! Вот и бормочет, отвечает сержант, потом обращается ко мне: Вова, ты сможешь перевести, чего они там пиздят?
Трудно разобрать… Отдельные слова… Маму зовёт и бога вспоминает… Похоже на молитву, но я не уверен, произношу с сомнением в голосе и продолжаю следить за полем, выставив на бруствер ствол подобранного в окопе мосинского карабина, из которого ещё недавно убивал врагов Синяков…
Хм… Молитва и мама… Это хорошо… это радует! не отрываясь от прицела наводки, улыбается
