Его зовут Владимир Горский. Он сотрудник НКВД. После ряда жизненных перипетий, Владимир прибывает к новому месту службы в пограничный Брест. В июне 1941 года по приказу командования Горский отправлен в командировку на пограничную заставу. Помимо основного задания, ему придётся выполнить специальное задание на приграничной территории бывшей Польши. Утром 22 июня 1941 года пограничные наряды заставы обнаружив,что части Вермахта начали переправу через Буг вступают с ними в неравный бой. Ценой своих жизней пограничники пытаются остановить вражескую лавину, устремившуюся на родную землю. Вместе со всеми главный герой обороняет заставу. Содержит нецензурную брань.
Авторы: Самборский Вадим Леонтьевич
два диска полные патронов. Юхненко, помимо «ППД», повесил себе на плечо мосинский карабин и обычную винтовку, со ствола которой снял игольчатый штык. Максаков собрал два вещевых мешка и канистру с водой. Только старшина стал прилаживаться, как ему ловчее набросить сидора на здоровую сторону спины, как поблизости раздаётся сухая очередь из немецкого автомата — ишшше-ишшше-ишшше-ишшше.
Слышим обрывки отдельных фраз на немецком… Понятно, что штурмовики подобрались почти вплотную к нашей позиции, но переть на нас в открытую пока не решаются. Из осторожности немцы стреляют в сторону окопа из своих «МП».
Вы уходите, я их придержу! предлагаю своим товарищам, потом твёрдо бросаю: Идите же! Я вас догоню…
Нагруженные, они уходят по ходу сообщения в сторону окопа, из которого была слышна стрельба из станкового пулемёта… Правее от хода сообщения, метрах в пяти-семи от меня раздаётся громкое «шайзе»! Осторожно высовываю голову над бруствером и вижу, как два солдата, пригнувшись, осторожно идут над окопом в нашу сторону.
Резко встаю и навскидку делаю два выстрела из своего нагана, благо расстояние до них небольшое и прекрасно позволяет стрелять без промаха. Попал в обоих. Солдаты валятся на дно окопа. Быстро подбегаю и осматриваю убитых. Бесцеремонно пихаю ногой солдата вооружённого «МП», расстёгиваю пряжку ремня, переворачиваю его на живот, снимаю ремень с двумя массивными подсумками из брезента для запасных магазинов, флягой и лопаткой. Поднимаю с земли и присваиваю себе ещё тёплый от стрельбы пистолет — пулемёт. Зеленоватый шлем с ремешком, пристёгнутым для удобства поверх выступающего козырька, слетел с головы и теперь валяется рядом с телом. Поднимаю его с земли, одеваю на свою голову и по плечи высовываюсь из окопа. Вижу, что в метрах двадцати от окопа в нашу сторону направляются ещё несколько штурмовиков. Очевидно эти двое, чьи тела сейчас остывают рядом со мной, были посланы в разведку, а остальные на подходе…
Ну-ну, идите — жду… Поговорим» — тихо-тихо говорю сам себе, потом в голове рождается безумная идея…
Рукой с зажатым в ней оружием призывно машу штурмовикам, показывая, что окоп пустой.
Эй, Вилли! кричит в мою сторону ближайший из солдат.
Я! отвечаю «товарищу» и ещё раз показываю рукой, мол, давай иди ко мне, быстрее. Ком цу мир! Шнеллер!
Прячу голову в окоп, отбегаю в сторону шагов на десять, останавливаюсь, привожу в действие свою «эргедешку», выглядываю из окопа, затем сильно размахиваюсь и бросаю гранату в купившихся на мою уловку штурмовиков. Неожиданный взрыв и осколки валят с ног спокойно идущих солдат. Чей-то протяжный стон на поле красноречиво говорит о том, что им сейчас уже не до прогулки в русский окоп. Еще раз осматриваюсь и решаю, что пора догонять своих, пока друзья погибших не опомнились…
Добрался до южного окопа. Вокруг вся земля перерыта гигантскими воронками, которые ещё дымятся. Сам видел, что в перерывах между атаками немцы били по этому месту из самоходных орудий и миномётов. Старшина Максаков, ефрейтор Захаров и «хвост» Юхненко уже расположились в окопе. Ствол пулемёта неестественно задран вверх, из пробитого осколками кожуха, немного шипя, в воздух выходит ещё не остывший пар. Захарин склонился к Сороковину, устало сидящему на земле, взмокшая от пота спина которого была прислонена к дощатой стенке окопа. Рука политрука прижата к животу. Накладывая на рану отрез из не свежей ткани, оторванный от нижней рубахи, ефрейтор пытается остановить кровь. Рядом с пулемётом, среди кучи стреляных гильз лежит без сознания Лёша Сафонов.
П-пить! Дайте воды! просит Иван Павлович, произнося слова слабеющим голосом.
Ты ему пить не давай, старшина останавливает Захарина, уже поднёсшего горлышко фляжки ко рту раненого. При таких ранах пить нельзя! Смерть! Можешь только смочить ему губы и обтереть лицо.
Палыч, ты, давай терпи! Пить тебе пока нельзя! Сейчас нутро перевяжем и будем отсюда выбираться, пытается подбодрить политрука Максаков. Ничего! Дойдём до наших вылечим!
Нннееет… Не наааадо, пытается сказать Сороковин, умолкает, смотрит куда-то вверх, на безоблачное небо, потом со слабой улыбкой на бледных губах, глотая буквы, тихо-тихо выговаривает слова: Как-хой сеххотня т-тифный тень… он снова молчит с минуту, собирается с силами и пробует сказать ещё: Ван-ня, с… мной… не н-надо вос-ситься… ум-мирать пуд-ду… Саф-фонофа ун-несите…
Молчи политрук, молчи! Нельзя говорить… силы побереги… просит раненого старшина.
Почему молчит пулемёт!? неожиданно громко и твердо произносит Сороковин.
Пулемёт разбит! Лента порвана и патронов почти нет — так крохи… докладывает
