Его зовут Владимир Горский. Он сотрудник НКВД. После ряда жизненных перипетий, Владимир прибывает к новому месту службы в пограничный Брест. В июне 1941 года по приказу командования Горский отправлен в командировку на пограничную заставу. Помимо основного задания, ему придётся выполнить специальное задание на приграничной территории бывшей Польши. Утром 22 июня 1941 года пограничные наряды заставы обнаружив,что части Вермахта начали переправу через Буг вступают с ними в неравный бой. Ценой своих жизней пограничники пытаются остановить вражескую лавину, устремившуюся на родную землю. Вместе со всеми главный герой обороняет заставу. Содержит нецензурную брань.
Авторы: Самборский Вадим Леонтьевич
политруку сложившуюся обстановку Максаков, потом предлагает план действия: Патронов и правда мало. Сейчас, когда они сунутся, из двух «дегтярёвых» напоследок приголубим этих блядей! Отойдём к крайнему окопу — правда, оттуда давно тоже никого не слышно. Передохнём, осмотримся и попробуем пробиться на соединение с Армией.
Приказываю рассредоточиться и занять оборону, командует Максаков, распределяя кому из нас, где надо быть. Горский — встанешь левее этой ячейки. Юхненко — справа. Я – буду держать центр и сектор справа. Ты Захарин — проверь карабин и поставь его рядом с товарищем политруком. Сам тож, будь рядом.
Вася, могу отдать тебе трофейный автомат. Справишься? предлагаю ефрейтору оружие, но парень категорически отказывается. Ну его нах…! Нет, мне с винтовочкой проще будет, да и пристреляна она хорошо.
Взвожу затвор «МП», готовя пистолет-пулемёт к ведению стрельбы, подхожу к Сороковину, кладу рядом с ним ремень с подсумками для запасных магазинов и отдаю ему трофейное оружие. Иван Павлович, возьмите! Он уже на взводе. Вы легко справитесь. С карабином обходиться труднее… Сороковин принимает автомат, укладывает его на ноги поближе к низу живота, потом тихо выдыхает: Спасибо, сержант… Я смогу…
Ухожу, занимаю позицию, смотрю на поле и вижу, что немцы, решив, что с нами покончено, особо не прячась, решают пойти на окоп с двух сторон со стороны деревни. Огнём двух ручных пулемётов, ППД и винтовки, замертво уложив около десятка штурмовиков, заставляем остальных залечь, не давая лежащим ни пошевелиться, ни поднять головы. В азарте боя почти полностью выстреливаю диск. В магазинной тарелке осталось не более десяти патронов. Пулемёт Максакова тоже молчит. Слышу, как Юхненко редко бьёт одиночными выстрелами из своего ППД…
Собираемся все вместе, решаем отходить. Захарин зря времени не терял — используя две «мосинки», кусок брезента и верёвку, смастерил носилки… одни. Политрук слабеющей рукой показывает Захарину, чтобы тот нагнулся к нему, потом тихо шепчет слова, после которых ефрейтор подходит к Максакову и произносит:
Товарищ старший сержант, товарищ политрук хочет что-то сказать и просит подойти к нему. Он потерял много крови.
Максаков и Захарин подходят к раненому, чтобы лучше слышать слова, оба склоняются над телом. Старшина пытается что-то сказать, но Сороковин жестом руки останавливает. Медленно подбирая слова, он произносит: Иван, мне не дойти! Обузой быть не хочу… Прошу… усадите поудобнее. У меня есть «ТТ», после этих слов политрук молчит, собирается с силами и говорит ещё: Автомат сержанта тоже оставлю себе.
Палыч, как же так? У тебя жена, сын… Как я им потом буду смотреть в глаза? Нет, не могу! Иван пытается отговорить политрука, но тот отрицательно крутит головой, глядя старшине в глаза, он медленно отвечает, подбирая слова: Жена простит и поймёт… моего Валерку государство… не оставит и поможет… вырасти и встать на ноги. Последнее знаю точно! Сороковин пробует удержать в руке «МП», поднимая его на уровень груди, убедившись в своих силах, опускает оружие на ноги, затем проверяет свой «ТТ» и убирает пистолет в карман брюк, так, что видна ручка со звездой в центре рифлёной накладки. Он молчит и вдруг мимолётно улыбается, видимо вспомнив о чём-то очень личном…
Товарищ политрук, да мы вас уложим и быстренько вынесем, предлагает Захарин, шмыгая носом и совсем не стесняясь выступивших слёз.
Нет, Захарин. Вы все уйдёте, твёрдо произносит политрук, затем обращаясь к Максакову, отдаёт распоряжение: Иван, уходите сами… Я прикрою! Это приказ… и он не обсуждается!…
Укладываем на носилки Сафронова, который пришёл в себя и слабо застонал. Захарин поднёс к губам раненого горлышко своей фляжки и осторожно влил Алексею в рот немного воды. Старший сержант идёт первым по ходу сообщения, за ним Захарин и Юхненко несут раненого на носилках, я отхожу последним, прикрывая наш отход. Сороковин остаётся в ячейке один. Слышу его последние слова: Прощайте… Расскажите… Как тут всё было!
На прощание несколькими короткими очередями достреливаю диск, лишний раз не давая штурмовикам поднять головы, затем быстро разбираю на части свой «дегтярёв», разбрасываю детали подальше в разные стороны и ухожу…
Ничего! Разберёмся! в голове проносится мысль, что карабин, которым планирую завладеть позднее, почти в три раза легче «ДП» и уходить с ним будет легче. На крайняк, у меня останется наган.
По ходу сообщения добираемся до развалин бывшего овощехранилища, подходим к уцелевшему бугорку добротно построенного погреба, на бетонном козырьке которого читается дата — «1926 R .» Захарин и Юхненко опускают раненого на землю.
